Боль мальчика который до сих пор жив

Сириус Блэк сидел в своей камере в Азкабане, устремив пустой взгляд на холодные, сырые каменные стены, покрытые плесенью и вековой грязью. Стены эти давно стали для него единственным миром — серым, безмолвным, давящим. Он уже давно перестал считать дни, недели и месяцы, потеряв счёт времени в бесконечной череде однообразных часов. Но, несмотря на всё это, он всё ещё цеплялся за хрупкую, почти угасшую мысль, что когда-нибудь его выпустят на свободу. Он верил, что судьба, или кто там наверху, не может быть настолько жестокой, чтобы обречь его на вечное заточение. Внезапно охранник подошёл к его камере, громко и раздражающе стуча дубинкой по металлическим решёткам. Звук был мерзким, провокационным, режущим слух своей резкостью. Сириус привык не реагировать на эти провокации. Он привык глотать унижение, как горькое лекарство, привык молчать, стиснув зубы, и прятать свою ярость глубоко внутри. Не так давно в соседнюю камеру перевели Беллатрису Лестрейндж. Его кузину. Его врагиню. Но при этом зеркало его собственной крови, отражение той же древней и тёмной семейной истории. Они часто ссорились, дразнили друг друга — так, как умели только они, выходцы из рода Блэков. Это было их способом выжить в этом адском месте: превращать ненависть в опасную игру, напоминающую им о том, что они ещё живы. Но охраннику наскучило просто стучать по решётке. Он вошёл внутрь камеры, и удары посыпались на тело Сириуса — тяжёлые, жестокие, безжалостные, один за другим. Каждый удар отдавался эхом в тишине коридора. Сириус не сопротивлялся. Он просто принимал удары, пока его тело не рухнуло на холодный каменный пол. А потом наступила тьма — глубокая, беспросветная, поглотившая всё сознание. Прошло несколько дней. Всё это время Сириус был без сознания, балансируя на грани между жизнью и смертью. Когда он наконец очнулся, мир перед его глазами был мутным и расплывчатым, но голоса прорезали эту пелену, как острые ножи. Он услышал сухой, нервный голос министра магии — Корнелиуса Фаджа, который говорил: «Ещё чуть-чуть, и эта семейка издохнет. Ты не перестарался?» Голос звучал напряжённо, с ноткой беспокойства. В ответ холодно и уверенно проговорил Аластор Грюм: «Действовал так, как было велено. Альбус не рассчитался за его смерть, так что Блэк жив». Эти слова ударили Сириуса сильнее, чем дубинка охранника. Он замер, пытаясь осмыслить услышанное: «Альбус… смерть… Блэк жив…». Фадж шикнул на Грюма: «Тихо ты, даже у стен есть уши». Но Грюм лишь сплюнул на каменный пол и продолжил, не скрывая своей жестокости: «Я вырежу все уши этим местным мёртвым тварям. Ты же знаешь, Корнелиус. Дамблдору больше везёт: за смертью Вальбурги смотреть будет веселей. Эта сука не одного автора в своё время покромсала». Сириус услышал это. И будто потерял рассудок. Он бросился на решётку своей камеры, пытаясь вынести её плечом. Металл дрожал, но не сдавался. Он бился о прутья, кричал, рвал себе руки в кровь до костей. Не потому что верил, что выберется, а потому что внутри всё горело невыносимым огнём. Злость кипела в нём, смешанная с отчаянием. Страх за мать — за Вальбургу Блэк — терзал его душу. Страх, что её убьют, что его никогда не освободят, что когда-нибудь дверь камеры откроется, но не для свободы, а для смерти. Азкабан не убивал его телом. Он убивал надежду — медленно и методично. И Сириус чувствовал, что его судьба уже решена. Не тюрьма, не стражи и не дементоры были его палачами. А люди. Те, кто играет жизнями, как фигурами на шахматной доске, не задумываясь о последствиях. Он понял: его не освободят. А если освободят, то только для того, чтобы убрать, как ненужную помеху. Сириус сидел на холодном камне, когда слова Фаджа вновь ударили в его сознание, как молот. Министр, злорадствуя, произнёс: «Некому тебя забирать. Мамаша твоя сдохла, а брату ты не нужен. Он вместо тебя с твоим крестником будет жить, воспитывать его… и то недолго, пока и его в расход не пустим». Смех министра был мерзким, вязким, как яд, наслаждающийся чужой болью. Но он сделал ошибку — он вошёл в камеру отчаявшегося заключённого. Сириус взорвался. Он бросился на Фаджа, ударил его с такой силой, что тот рухнул на каменный пол, и вырвал ключи из его ослабевших рук. Железо звякнуло громко и отчётливо — это был звук свободы, звук надежды. Дрожащими пальцами он открыл камеру Беллатрисы. Она вышла — глаза её горели безумным огнём, губы искривились в дикой, торжествующей улыбке. И впервые за долгое время они были не врагами, а союзниками. Ещё чуть-чуть — и они будут свободны. Но планам их не суждено было сбыться. Как только они покинули свой этаж, коридор перед ними заполнили авроры. Заклинания и удары посыпались на их тела с остервенением и злобой. Сириус бился отчаянно, но силы были слишком неравны. Он падал на каменный пол, вставал, снова падал, чувствуя, как с каждым разом становится всё слабее. Беллатриса закричала — пронзительно, отчаянно, словно раненый зверь. Она закрыла его спину своим телом, бросилась на оставшихся авроров, словно безумная тень, её смех и крик смешались в один единый звук — звук ярости и боли. Но силы были неравны. Она рухнула. И единственное, что Сириус успел сделать, — это схватить её руку, когда она падала. Сжать её пальцы, холодные и дрожащие. Не отпустить. Он держал её, словно пытаясь удержать последнюю нить, связывающую его с жизнью. И в этот миг он понял: свободы не будет. Азкабан не выпускает живых. Он только ломает их так, чтобы они сами перестали верить в возможность спасения. Сириус лежал на холодном камне, сжимая руку Беллатрисы, и чувствовал, как всё рушится вокруг него. Семья. Надежда. Сама жизнь. И где-то в глубине души он знал: его крестник — Гарри — тоже находится в опасности, и он, Сириус, не сможет его защитить. Оставалась лишь надежда на Регулуса — слабая, почти призрачная, но всё ещё теплящаяся в его разбитом сердце.