Боль мальчика который до сих пор жив

Петуния сидела на диване в гостиной, её плечи мелко дрожали от сдерживаемых всхлипов, а лицо было бледным и мокрым от слёз. Вернон сидел рядом, обнимал её за плечи, стараясь прижать к себе как можно крепче, и шептал слова утешения, которые звучали тихо и неуверенно, почти механически, словно он сам не верил в то, что говорил. — Всё хорошо, мы избавились от него, тише, тише. Я рядом, милая, — бормотал он, гладя её по спине, но в его низком, грубоватом голосе отчётливо слышалась глубокая усталость, накопившаяся за последние дни, а может, и за все эти долгие годы. Петуния закрыла лицо руками, пытаясь спрятаться от реальности, от тяжести происходящего, и, наконец, выдавила из себя то, что терзало её изнутри: — Я так надеялась, Вернон… Он ведь так похож на тебя. Его лицо, его фигура — всё напоминало мне о тебе. Я думала, что смогу полюбить его, несмотря ни на что, несмотря на ту странную силу, что таилась в нём. Но магия… она разрушила всё. Она перечеркнула все мои надежды, все мои мечты о нормальной, спокойной жизни. Вернон тяжело вздохнул, и этот вздох был полон горечи и безысходности. — Ты же знаешь, я не виню тебя. Он мой сын, внешность моя, гены мои, моя кровь. Но магия… она чужая. Она не наша. Это нечто, что вторглось в нашу семью, в наш дом, и я не могу принять это. Петуния всхлипнула громче, и в её памяти, словно из тёмного омута, всплыли собственные детские годы, погребённые под слоем времени, но никогда не забытые. Вечерняя школа. Холодные, каменные стены, которые давили на неё каждую минуту. Дети из неблагополучных семей — озлобленные, запуганные, жестокие. Она ненавидела это место всеми фибрами своей души. Оно было грязным, шумным, опасным, пропитанным запахом страха и отчаяния. И именно там, в этом кошмаре, случилось то, что она не могла забыть, что сломало её изнутри. Трое юношей-магов, в которых была слабая магия, сделали ужасное, непоправимое. Они сломали её жизнь, её юность, её веру в людей. Она никогда не рассказывала об этом вслух, никому, даже Вернону, хотя он и так знал. Но память, словно незаживающая рана, жгла её каждый день, каждую ночь, каждую минуту. Именно тогда, в том холодном коридоре, родилась её жгучая, всепоглощающая ненависть к магии. Именно тогда она решила для себя раз и навсегда: магия — это не дар, не чудо, а проклятие, несущее лишь боль и разрушение. Вернон знал эту историю. Он винил себя за тот вечер, когда оставил её у ворот этой проклятой вечерней школы, когда не смог защитить её от тех мерзавцев. Он винил магию, эту злую, неестественную силу, которая пробуждается в людях и порождает только зло. Он винил весь мир за то, что он так несправедлив. И теперь, когда у их собственного сына, у Дадли, их кровиночки, пробудилась эта же самая сила, Петуния видела в этом не случайность, не дар, а прямое, ужасающее отражение того давнего кошмара. Один из тех троих был маглорожденным, и именно от него, через его испорченную кровь, магия каким-то неведомым образом передалась Дадли. Поздно было жалеть, но неизбежно — вот она, эта чужая сила, в их доме. — Мы сделали правильно, — сказал Вернон, и в его голосе звучала попытка убедить не столько её, сколько самого себя. — Мы защитили себя. Мы защитили наш дом, нашу семью, нашу жизнь. — Но мы потеряли сына, — прошептала Петуния, и её голос сорвался. — И я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить себе это. Мы выгнали его, мы отвернулись от него, и теперь он где-то там, один, с этой проклятой магией. Вернон крепче прижал её к себе, чувствуя, как её тело сотрясается от беззвучных рыданий. Но в его собственных глазах тоже стояла боль — глубокая, тяжёлая, невыносимая. Они избавились от страха, от этой чужой, непонятной силы, но потеряли часть себя, часть своей души. И эта потеря жгла сильнее, чем сама магия, оставляя в сердце зияющую, кровоточащую пустоту. Вернон был бледен, тяжело и прерывисто дышал, словно после тяжёлой работы. Он сидел рядом с Петунией, обнимал её за плечи и шептал снова и снова: — Тунечка, они больше не притронутся к тебе. Никогда, слышишь? Никогда. Она не знала, что он говорит правду в самом буквальном, леденящем душу смысле. Вернон тогда, много лет назад, впервые в своей жизни убил. Нет, не людей, хотя формально они были людьми — магов. Троих, тех самых, кто надругался над его любимой, кто сломал её детство и её душу. Он выследил их, выждал удобный момент — холодно, решительно, без колебаний, без тени сомнения. Он пристрелил их с расстояния, и их тела упали в темноте. Петуния никогда не узнала об этом. Он не сказал ей. Он не мог. Для неё это было бы ещё одной незаживающей раной, ещё одним ударом по её израненной психике. Но для него самого это стало тяжёлым грузом, который он нёс в одиночку. Да, они были маги, те самые, кого он ненавидел, но всё же это были люди — со своей плотью, кровью и жизнями. Вина жгла его совесть первое время, не давая покоя по ночам. Он видел их лица в своих снах, слышал их крики в своей памяти, чувствовал запах пороха и крови. Но каждый раз, когда он смотрел на Петунию, вспоминал её слёзы, её страх, её сломленное детство в вечерней школе, её тихие молитвы — и понимал, что он был прав, что поступил так, как должен был поступить мужчина. То, что они сотворили, было самым мерзким, самым отвратительным преступлением, которое только можно вообразить. Он не мог, просто не имел права позволить им жить. Он не мог позволить им снова причинить кому‑то боль, снова надругаться над чьей‑то жизнью. С тех пор Вернон ненавидел магию ещё сильнее, с почти животной яростью. Для него она была не чудом, не волшебством, а проклятием, которое разрушает всё, к чему прикасается. Он считал, что весь мир магов — это мир насилия, грязи, жестокости и разрушения, где нет места порядку и здравому смыслу. И когда у Дадли, его собственного сына, пробудилась магия, он увидел в этом не наследственный дар, а ужасное, отвратительное наследие того кошмара — той ночи, тех троих. Он любил сына. Любил всем сердцем, несмотря ни на что. Но каждый раз, когда видел случайную вспышку магии, когда замечал что‑то неестественное в поведении Дадли, в его памяти невольно оживали те трое — их лица, их голоса, их ужасные дела. И он не мог простить. Ни им, этим проклятым магам, сломавшим жизнь его жены. Ни себе, за то, что не смог уберечь её раньше. Ни самой магии, этой отвратительной, чужой силе, которая вторглась в его дом и отняла у него сына.