Боль мальчика который до сих пор жив

Дом Уизли, некогда наполненный теплом, смехом и шумом многодетной семьи, теперь выглядел заброшенным и чужим. На подоконниках лежал толстый слой пыли, который, казалось, никто не вытирал уже много дней — она оседала серым налетом на деревянных рамах и стеклах, сквозь которые едва пробивался тусклый солнечный свет. Посуда в раковине давно ждала чьих-то рук, покрывшись въевшимися пятнами засохшей пищи, а стопки грязных тарелок громоздились одна на другую, создавая впечатление, что здесь уже неделями не прикасались к привычным домашним делам. В воздухе стоял стойкий запах сырости — затхлый, тяжелый, пропитавший старые деревянные балки, — смешанный с едким запахом старых пожелтевших газет, стопками громоздящихся в углах. Некоторые страницы были порваны, на других чернели заголовки, которые когда-то казались сенсациями, а теперь валялись без дела, пропитывая комнату горьковатым ароматом типографской краски и времени. Камин в гостиной потрескивал, выкидывая искры, и его живой огонь словно пытался бороться с этой атмосферой запустения, но даже он не мог вернуть этому месту прежний уют и ощущение безопасности — слишком сильным было ощущение, что дом больше не принадлежит тем, кто в нем живет. Альбус Дамблдор сидел в глубоком кресле, которое когда-то принадлежало Артуру Уизли, и которое теперь казалось слишком большим для его сгорбленной фигуры. Его руки, затянутые в старую мантию, слегка дрожали — это была не дрожь старческой немощи, а нервное напряжение, которое выдавало каждое движение: пальцы судорожно сжимали подлокотники, а кончики побелели от усилия. Дрожь исходила от едва сдерживаемой ярости, которая бурлила в нем, как кипящая вода в перегретом котле, готовая выплеснуться в любой момент. Он перечитывал одну и ту же строку из смятой «Ежедневного пророка» снова и снова, будто надеясь, что типографская краска изменится, а буквы сложатся в другое, более приятное для него сообщение. Каждое слово, напечатанное мелким шрифтом, впивалось в его сознание, как заноза, вызывая глухое раздражение. «В Хогвартсе вводятся новые предметы. Министерство магии одобрило программу реформ, направленную на…» — Глупцы… — прошипел он, сжимая край газеты так сильно, что бумага порвалась, оставляя неровный разрыв. — Глупые, неблагодарные прохвосты. Я же убрал эти дисциплины из программы ради их же блага. Ради их будущего. Ради порядка, который они, очевидно, не способны оценить. Они думают, что знают лучше, чем я? И как только Фадж это одобрил неужели он забыл наши договоренности?старый осёл со своими прихвостнями. Он ударил развернутой газетой по деревянному подлокотнику кресла, и от удара в воздух взметнулось облачко пыли, которое на мгновение закружилось в лучах света. Седые кустистые брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку, а голубые глаза за стеклами очков-половинок сверкнули холодной злостью, давно уже не имевшей ничего общего ни с мудростью, ни с добротой. В этом взгляде читалась уязвленная гордость человека, привыкшего к безоговорочному повиновению, и теперь, когда его власть пошатнулась, он готов был на все, чтобы вернуть утраченное. Он настолько погрузился в собственные мрачные мысли, что совершенно не заметил, как в дверях гостиной замерла высокая фигура. Это был Рон Уизли. Рон стоял на пороге, молча наблюдая за человеком, которого он когда-то уважал — искренне, почтительно, считая его примером мудрости и доброты, — а теперь считал врагом. Он смотрел на бывшего директора так, как смотрят на что-то неприятное, но, увы, неизбежное: как на занозу, которую никак не вытащить. За последние несколько дней, проведенных в одном доме с Дамблдором, Рон наслушался достаточно обрывков фраз и разговоров, чтобы внутри него созрело твёрдое, простое и окончательное определение для этого старика: старый козёл. Именно так, без капли прежнего пиетета, он мысленно называл сейчас Дамблдора. И он не испытывал ни капли вины или сожаления. Каждый раз, когда он слышал этот сладкий, вкрадчивый голос, его передергивало от отвращения. Где это вообще видано, чтобы человек, лишённый всех постов и званий, сидел в чужом доме, пил чужой чай и при этом громогласно строил планы… по захвату школы обратно? Да, именно захвата — Рон не мог подобрать другого слова. Это был не просто план возвращения, это была военная кампания, спланированная со всей хитростью старого интригана. Рон слышал достаточно, чтобы понять главное: Дамблдор не собирается смиряться со своим падением. Он вспомнил, как тот накануне вечером разговаривал с его родителями. Тон у Альбуса был сладким, как патока, но слова звучали металлом — каждое слово было отточено, как лезвие ножа. Он вещал о «светлом будущем», о «необходимых и неизбежных жертвах во имя общего блага», о «правильных союзах между старыми семьями». Его голос лился плавно, убедительно, но в каждом предложении чувствовалось принуждение. И, конечно, о том, что Джинни, его младшая сестра, должна выйти замуж за Гарри. Джинни. Которая только-только собралась на первый курс в Хогвартс. Ей было всего одиннадцать лет — она еще играла в куклы и боялась пауков, а этот старик уже расписывал её жизнь, как шахматную партию. Какие браки? Какие планы на её жизнь смел строить этот посторонний человек? У Рона внутри всё переворачивалось от одной только мысли, что кто-то решает судьбу его сестры без её согласия. Рон поморщился, чувствуя, как в груди поднимается волна отвращения. Он уже давно, наблюдая за Дамблдором, понял одну простую истину: старый директор заботится не о Гарри, не о безопасности школы, не о мире во всём волшебном сообществе. Он заботится только о собственных схемах, о восстановлении своей власти и влияния. Гарри для него — не человек, а инструмент, фигура на доске, которую нужно передвигать туда, куда выгодно. И ещё… Рон видел то, чего, казалось, не замечали остальные. Он видел, как Гарри смотрит на Драко. И как Драко Малфой смотрит на Гарри. В этих взглядах было нечто большее, чем просто братство или дружба. Там была какая-то странная, и невероятная притягательность, словно две противоположности не могли существовать друг без друга. Рон не был слепым. И уж точно не был идиотом, несмотря на то, что иногда изображал простачка — эта маска давалась ему легко, но за ней скрывался острый ум и умение замечать детали. Гарри и Драко тянулись друг к другу так явно, с такой странной, магнетической силой, что это мог заметить любой, кто не жил в мире собственных иллюзий. И Рон — единственный из Уизли, кроме, может быть, близнецов, — не собирался этому мешать. Если Гарри будет счастлив с Малфоем, так тому и быть. Рон решил это для себя твёрдо: он не станет судьёй в чужих чувствах, он просто будет рядом, если понадобится. Он сделал шаг в комнату, но Дамблдор всё равно не заметил его появления. Старик был слишком поглощен собственной яростью и планами. Его пальцы вновь и вновь сжимали и разжимали край газеты, он бормотал что-то себе под нос, словно вел бесконечный спор с невидимыми оппонентами. — Они думают, что могут изменить программу обучения без моего участия… — бормотал Альбус, вновь сжимая край газеты так, что бумага жалобно хрустела. — Они думают, что могут вычеркнуть моё влияние из истории Хогвартса… Ха! Я верну всё. Я верну себе школу. Я верну мальчика. Он должен быть там, где я решу, а не тратить время на какие-то глупости в компании этого… этого выродка Малфоя. Рон почувствовал, как внутри него поднимается ледяная волна гнева. «Верну мальчика». «Где я решу». Эти слова прозвучали как приговор. Он понял окончательно и бесповоротно: Дамблдор не просто опасный интриган. Он — помешанный на контроле старик, который считает Гарри своей личной марионеткой. И если Гарри вернется в школу… если Дамблдор снова доберется до него и начнет дергать за ниточки… Рон боялся даже думать, чем это может закончиться. Рон сжал кулаки так сильно, что ногти больно впились в ладони, оставляя красные полумесяцы — следы, которые потом будут ныть ещё несколько часов. Он развернулся на пятках и, стараясь дышать ровно, тихо, почти бесшумно, вышел из комнаты, чтобы Дамблдор не услышал, как дрожит его дыхание, выдавая бурю эмоций внутри. Теперь Рон знал одно: Гарри нужно защищать. Любой ценой. Не только от внешних врагов, таких как Волан-де-Морт или Пожиратели смерти ведь он не знал что волан-де-морт больше не опасен Гарри как в принципе и пожиратели смерти. Но и от тех, кто когда-то давно, в другой жизни, цинично называл себя «Светом». Он быстро поднялся на второй этаж, в свою комнату, и, достав пергамент и перо, взволнованно начал писать письмо другу. Его рука дрожала, от волнения он черкал слова, ставил кляксы, чернила размазывались, пока строки ложились на бумагу. Он писал быстро, почти не думая, выплескивая накопившуюся боль и страх. «Гарри, пишу тебе, и у меня руки трясутся, потому что у нас дома творится что-то совершенно невероятное, тревожное и очень-очень ужасное. И мне нужно, чтобы ты знал всю правду о том, что здесь происходит, пока ты сидишь в своей “Норе” или где ты там сейчас, и не знаешь, что нас ждет в школе. Слушай, Дамблдор живёт у нас уже несколько дней, а может, и неделю, я сбился со счета. Да, прямо вот так — живёт. Сидит в кресле отца в гостиной, читает наши газеты, ругается на всё подряд, ходит по дому, как будто он тут хозяин, а не мы. Мама с папой слушают его, хотя видно, что им самим всё это не нравится, это просто невыносимо. Но они молчат. Они боятся спорить с ним или что-то сказать против. А он — нет. Он говорит без умолку. Он всё время говорит о Хогвартсе. О том, что “школа развалится и не справится без него”. Что “введение этих новых глупых предметов — угроза всей системе образования”. Что “всё ещё можно вернуть назад, если проявить решительность”. И самое страшное, Гарри, — я слышал это собственными ушами — он говорит, что ты должен быть там, где он решит, и делать то, что он скажет. Он считает, что ты его собственность. Гарри, он не смирился со своей отставкой. Он не остановится. Он сидит в нашем доме и строит планы, ужасные планы. На школу, на весь мир магов, на тебя и на мою семью. Я слышал, как он вчера вечером говорил родителям, что собирается “вернуть себе влияние в Министерстве”. Что его “временное поражение — это не конец”. Он уверен, что сможет снова занять пост директора и всё вернуть на круги своя. И, судя по тому, как он говорит, он готов пойти на всё, абсолютно на всё, чтобы это сделать. Он не остановится ни перед чем. И ещё, Гарри... он снова упоминал Джинни. Представляешь? Говорил, что “её будущее уже определено”, что “союзы между семьями должны быть сохранены любой ценой”. Я не знаю, что он там себе напридумывал в своей больной голове, но я тебе обещаю: я поговорю с ней. Я не дам ему задурить ей голову своими старомодными идеями о браках по расчету. Она упрямая, как сто ослов, но я справлюсь. Я её брат, в конце концов. И последнее. Самое трудное для меня. Если мои родители, мама и папа, решат идти за ним… если они поверят его красивым речам… если они начнут слепо выполнять его приказы, как раньше… Я уйду из рода Уизли. Я не шучу, Гарри. Я серьёзен, как никогда в жизни. Я не собираюсь быть частью семьи, которая позволит этому старому манипулятору распоряжаться судьбами детей, моих сестер и братьев. Я не дам ему использовать меня, или Джинни, или, тем более, тебя. Ты — мой лучший друг. И я буду на твоей стороне, что бы ни случилось. Даже если весь мир будет против тебя, я выберу тебя, а не их. Пожалуйста, будь осторожен. Не доверяй никому. И напиши мне сразу же, как ты там. Я очень волнуюсь. Твой друг, Рон.» Письмо было написано нервно, сбивчиво, но каждое слово било прямо в цель.

***

Дом Блэков на площади Гриммо был тихим, слишком тихим для утра отъезда в Хогвартс. Тишина висела в воздухе, как плотное одеяло, заглушая звуки шагов и голоса. Чемоданы с вещами стояли ровной стопкой у лестницы — два больших кожаных чемодана, обитых медными заклепками, и несколько коробок с книгами. Новый плащ Гарри висел на перилах, чуть колышась от сквозняка, проникающего из приоткрытого окна. Драко в последний раз нервно проверял карманы своей мантии — не забыл ли он перчатки или какую-нибудь важную мелочь. Он перебирал вещи быстро, но аккуратно, стараясь не выдать своего волнения. Они оба были напряжены до предела: возвращение в школу всегда давило на Гарри тяжелым грузом, а Драко, хоть и не показывал этого, всегда остро чувствовал настроение Поттера. Он улавливал каждое изменение в его дыхании, каждый взгляд, и это заставляло его самого нервничать сильнее. Гарри стоял у стола и застёгивал свою изумрудную сумку с облегчением веса и защитными чарами, когда вдруг в оконное стекло что-то с силой ударилось. Звук был глухим, не похожим на стук ветки — скорее, что-то тяжелое и живое столкнулось с преградой. Оба вздрогнули и замерли. В комнате стало тихо, только слышно было, как потрескивает свеча на столе. — Что это было? — голос Драко мгновенно стал напряжённым, он инстинктивно сделал шаг в сторону Гарри, готовый защищать. Его рука потянулась к палочке, хотя он и не достал её — просто на всякий случай. Гарри, не говоря ни слова, подошёл к окну и отодвинул тяжелую штору. На холодном каменном подоконнике сидела маленькая серая совушка. Она дрожала от холода всем своим тельцем, перья её были взъерошены, а в лапке она держала смятый конверт. Похоже, птица проделала долгий и трудный путь — на её крыльях виднелись капли дождя, а клюв был слегка приоткрыт от усталости. — Это от Рона… — голос Гарри стал тихим, почти испуганным, когда он узнал почерк и герб на сургуче. Сердце его забилось быстрее, предчувствуя недоброе. Он быстро развязал ленту, и сова, будто боясь оставаться в этом мрачном доме хоть на секунду дольше, тут же вспорхнула и улетела, оставив их одних. Только стук её крыльев ещё несколько мгновений звучал в тишине. Гарри дрожащими пальцами разорвал конверт и вытащил исписанный лист. Слова внутри письма ударили его сразу, как ведро ледяной воды, вылитое на голову. Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он читал быстро, жадно, его взгляд метался по неровным строчкам, дыхание сбилось, а сердце, казалось, пропустило удар. Драко стоял рядом и видел, как у Гарри побелели костяшки пальцев, сжимающих бумагу, и как мелко дрожат его губы. Он видел, как расширились зрачки Поттера, и как на лбу выступила испарина. — Гарри, — Драко подошёл ближе, положив руку ему на плечо. — Что там случилось? Расскажи мне. Гарри молчал. Он просто протянул письмо Драко, не в силах произнести ни слова. Его рука дрожала. Драко взял его. Он читал медленно, вдумчиво, впитывая каждое слово, и с каждой новой строчкой его аристократическое лицо становилось всё более жёстким, застывая маской холодной ярости и тревоги. Когда он дошёл до слов о Дамблдоре, о том, что старик открыто живёт в доме Уизли, о его планах по возвращению власти и, что самое страшное, о его намерениях в отношении Гарри, Драко выдохнул резко, почти со злобой, и скомкал край пергамента. — Чёрт возьми, Поттер. Это… Он поднял глаза на Гарри. В его взгляде больше не было места обычной колкости или насмешке. Только стальная решимость, граничащая с отчаянием. — Мы не можем просто взять и поехать в школу, делая вид, что ничего не происходит. Это было бы безумием. Гарри медленно опустился на край дивана, сжал голову руками и уставился в одну точку на полу. Он чувствовал, как мир вокруг него рушится. Снова. — Я… я не знаю, что теперь делать, Драко. Если Рон, который обычно не паникует по пустякам, пишет такое… значит, всё действительно очень и очень плохо. Дамблдор слетел с катушек. Драко бесшумно сел рядом с ним, ближе, чем обычно позволял себе в присутствии посторонних. Их плечи почти соприкасались. Он чувствовал тепло тела Гарри, его нервную дрожь, и это заставляло его самого собираться с силами. — Слушай меня внимательно, Гарри. Мы не будем биться в истерике. Мы будем думать. — Он постучал пальцем по мятому письму. — Это не просто предупреждение от твоего друга. Это — наш шанс. Рон рискует всем, всем своим будущим, чтобы сказать тебе правду и предупредить об опасности. Мы не имеем права проигнорировать его слова. Гарри поднял на него глаза. В его взгляде читалась боль, страх за близких, но и что-то ещё — твердая, как камень, решимость больше не быть пешкой в чужих играх. — Значит, мы должны решить, что делать дальше. Прямо сейчас. Не откладывая. — Да, — Драко твёрдо кивнул. — И решать мы будем вдвоём. Не в школе, под чужими взглядами и чужими ушами, которые могут донести. Здесь. Сейчас. Гарри сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Он чувствовал, как внутри него закипает гнев — холодный, расчетливый гнев человека, которого пытаются загнать в угол. — Хорошо. Тогда… давай думать. С чего начнём? Драко чуть наклонился вперёд, опираясь локтями на колени и сжимая письмо в руках. Его голос стал тихим и деловым. — Первое. Если Дамблдор сейчас находится в доме Уизли и плетёт там интриги — это значит, что он готовит какой-то удар. И, по словам Рона, этот удар напрямую связан с тобой. Он хочет вернуть тебя под свой контроль, хотя ты под контроль особо то и не попал, хвала Мерлину, тетя Вальбурга занималась твоим воспитанием. — Я знаю, — тихо ответил Гарри, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Второе. Мы не можем просто сесть в Хогвартс-экспресс и ехать в школу, пока не поймём, чего именно он хочет добиться. Мы будем ехать вслепую. — Но если мы пропустим поезд и не поедем… — Мы поедем, — твёрдо перебил его Драко. — Обязательно поедем. Но мы будем подготовленными. У нас будет план. Он посмотрел на Гарри долгим, пронзительным взглядом. Так смотрят не дети, а взрослые люди, которых жизнь заставила слишком рано повзрослеть и научиться выживать. — Мы составим чёткий план действий. И мы не дадим ему подойти к тебе ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Я этого не допущу, Гарри. Гарри медленно, но уверенно кивнул. В его глазах зажглась искра надежды. — Тогда… давай начнём. Прямо сейчас. И они начали работать, склонившись над кухонным столом, рисуя схемы и записывая возможные ходы своего старого врага. Чернильница стояла между ними, перо скрипело по пергаменту, а за окном медленно занимался рассвет нового дня, полного неизвестности и опасности. Но впервые за долгое время Гарри чувствовал, что он не один.