Аксиома о двух множествах

      Джон, высокий и надменно элегантный, развалился на стуле. Кончиком любимой перьевой ручки, с золотым набалдашником, он лениво водил по безупречно чистому листу тетради, рисуя что-то невразумительное: то ли схему футуристического гиперболоида, не то сюрреалистичного паука с излишне вычурными лапками. Его взгляд, полный неизменной скучающей язвительности, скользнул по идеальному профилю Ло. Тот сидел в своей привычной, почти скульптурной позе: спина прямая, словно вымеренная по линейке, плечи расправлены, а пальцы аккуратно сложены на парте. Огромные, ярко-голубые наушники, обхватывающие голову, были отодвинуты на шею, чтобы не пропустить ни слова из монотонной лекции учителя по геометрии. Тёмно-синие глаза, глубокие, как северное озеро, были прикованы к доске, но гений, который знал этого, как никто другой, не сомневался — его сосед давно всё понял. Теперь Дейвисон просто переваривал информацию, прокручивая её в своей бездонной тишине, анализируя каждый аспект, ища более глубокие связи, чем те, что предлагались им на блюдечке.       — Скучища смертная, — тихо, но удивительно отчётливо, почти шипяще произнёс Харрис, не удостаивая рядом сидящего даже взглядом, продолжая свои художества. — Евклид в гробу переворачивается от такого примитивного доказательства теоремы Пифагора. Ей-богу, можно было бы ввести мнимую ось и вывести всё через комплексные числа, это куда элегантнее, и, к тому же, красивее.       Лололошка не повернул головы, его взгляд оставался неподвижным, словно прикованным к абстрактным линиям на доске. Только указательный палец, лежавший на парте, едва заметно шевельнулся, словно фиксируя только что услышанную мысль, регистрируя её, как записывающее устройство.       — Элегантность — субъективное понятие, — так же тихо и ровно ответил он, его голос был лишён всяких эмоций, казалось, он просто озвучивал формулу. — Прямой путь, даже если он кажется длиннее, часто надёжнее. Меньше шансов допустить ошибку в мнимых величинах. А в геометрии точность важнее художественной ценности.       Джон усмехнулся, тонко улыбнувшись уголком рта. Он был доволен, что вытянул из Ло реплику. Для него это было маленькой победой, доказательством того, что его слова достигли цели, пробили стену равнодушия.       — Ошибка — это всего лишь непредусмотренный результат, — парировал юноша, поднимая голову, чтобы его взгляд мог встретиться с профилем, на который смотрел уже долгие месяцы. — Иногда именно он и бывает самым интересным. В отличие от этой унылой прямоты, которая убивает всякое творчество. Ты слишком боишься отойти от заданной траектории.       Харрис лениво потянулся, демонстрируя показное расслабление. Локоть, с идеально отглаженным рукавом льняной рубашки, «случайно» сдвинул лежащий на половине у Ло ластик. Предмет со слабым стуком упал на пол. Хозяин не стал его ловить, не сделал ни малейшего движения. Он лишь проследил за падением взглядом, в глазах не было ни удивления, ни раздражения. Затем он так же спокойно, без единой эмоции, посмотрел на Харриса.       — Твоё пространство продолжает посягать на моё, — констатировал Дейвисон. В его голосе не было ни обиды, ни упрёка, лишь сухая, научная констатация неоспоримого факта.       — Законы физики, мой дорогой Лололошка. Всё стремится к хаосу. Я лишь скромный проводник энтропии, — Джон откинулся назад, довольный произведённым эффектом.       — А я — к порядку, как вселенная. — Тот наклонился, неторопливо поднял упавший ластик и аккуратно, с дотошностью перфекциониста, положил его на прежнее место, ровно посередине между их учебниками, словно обозначая невидимую, но нерушимую границу. — Хаос нуждается в ограничивающем множестве. Иначе он самоуничтожается, не оставив после себя ничего.       Собеседник замер на секунду. Усмешка медленно сползла с его лица. Это была не просто отговорка, не просто очередная словесная пикировка. Это был ход. Продуманный, точный, бьющий в самую суть их вечного противостояния. Их отношения, их странная дружба, всегда напоминали шахматную партию, где фигурами были не привычные король и ферзь, а цитаты, намёки, полуправда и недосказанность. И в этой партии соперник только что сделал очень сильный ход.       — Интересную теорию ты предлагаешь, — парень склонился ближе, сокращая до минимума расстояние между ними. Бархатный голос понизился до интимного, почти гипнотического шёпота, который был слышен только соседу, создавая вокруг них крошечный, изолированный мирок посреди гула класса. — Но любое ограничивающее множество само по себе является формой хаоса для множества большего порядка. Твой «порядок» — это всего лишь локальный всплеск стабильности в моём вселенском беспорядке. Ты ведь понимаешь это, не так ли? Твоя попытка структурировать мир — лишь мимолётная иллюзия.       Он ткнул пальцем в точку на старой деревянной парте, ровно на невидимой, но ощутимой границе их «территорий», словно обозначая линию фронта в непрекращающейся битве их мировоззрений.       — Вот здесь, например, проходит фронт. Граница между твоей методичной структурой и моим всепоглощающим беззаконием.       Лололошка, наконец, повернул к нему голову. Пронзительные тёмно-синие глаза, обычно такие спокойные и безмятежные, слегка сузились, и в их глубине вспыхнул огонёк — не гнева, а чистого, неприкрытого азарта, вызова. Это был тот самый редкий момент, когда его маска отстранённости давала трещину. Он снял огромные голубые наушники, и они мягко, почти беззвучно легли ему на шею, словно обнимая её. Теперь ничто не разделяло их от прямого противостояния.       — И что же предлагает «вселенский беспорядок» с этим фронтом сделать? — голос прозвучал самую малость тише обычного, но в этой тишине таилась непередаваемая сила, почти вызов. Он ждал.       Харрис почувствовал, как по его спине пробежали лёгкие мурашки. Это было то, что он обожал в этом «средне-статистическом ученике» — эти редкие моменты, когда обычно безмолвный, казалось бы, абсолютно невозмутимый ангел-хранитель порядка выпускал наружу свои острые когти. Это делало их игру по-настоящему захватывающей.       — Предлагает его игнорировать, — с победоносной, самоуверенной ухмылкой заявил Джон, его янтарные глаза блеснули. — Доказать его несущественность. Эмпирическим путём. Разрушить все границы.       В этот самый момент звонок с урока прозвенел оглушительно, пронзительно и до смешного некстати, нарушив интимность их словесной дуэли. Класс мгновенно взорвался грохотом стульев, громкими возгласами и гомоном, словно выпустив пар после часа напряжённой тишины. Джон с театральным вздохом, демонстрируя преувеличенное разочарование, начал неторопливо собирать свои вещи, делая это с подчёркнутой медлительностью, растягивая каждое движение.       Ло, в отличие от него, уже был абсолютно готов. Просто терпеливо стоял у парты, рюкзак аккуратно висел за спиной, а сам он не отрывая взгляда смотрел на Харриса, который всё ещё возился, закатывая и без того аккуратно зафиксированные рукава своей рубашки, избегая прямого контакта.       — Джон, — сказал Дейвисон. Его голос прозвучал настолько обыденно, настолько буднично, что это было совершенно непривычно и выбивалось из их привычной манеры общения. Это была уже не игра?       — Что, «ограничивающее множество»? — буркнул в ответ парень, не глядя на него, делая вид, что занят чем-то архиважным. В его словах всё ещё чувствовался лёгкий привкус сарказма, но уже какой-то неуверенный.       — Пойдёшь со мной?       Джон замер. Все его движения прекратились. Он смотрел в окно, будто проверяя прогноз погоды, хотя на самом деле его мысли лихорадочно метались, пытаясь осмыслить услышанное.       — Пойдём? Куда? В смысле, ты приглашаешь меня куда-то? Что-то на подобии бесцельного променада? Просто так?       — Да, — ответил Ло. В его простоте, в этом одном слове, была невероятная сила и обезоруживающая честность. — Просто прогуляемся. После школы.       В классе уже никого не осталось. Тишина, совсем иная, чем та, что была во время их диалога, повисла между ними — густая, звенящая, наполненная невысказанным. Вся их сложная конструкция из намёков, цитат и элитного флирта в этот момент рухнула, словно карточный домик, оставив после себя только один, обнажённый, простой вопрос и столь же простой ответ.       Харрис наконец перевёл взгляд на обладателя глаз цвета моря. Его язвительная колкость на мгновение впала в ступор, обнажив что-то неуверенное, почти уязвимое в янтарных глазах. Он сделал глубокий вдох, едва заметно кивнул, стараясь вернуть себе привычную небрежность.       — Ладно. Допустим. Твоё «прямое решение» имеет определённую примитивную привлекательность. Я согласен на твоё предложение.       — Хорошо, — уголки губ Лололошки едва заметно дрогнули в едва уловимой, но искренней улыбке. Он понял. Он всегда понимал. И знал, что Джон, несмотря на всю свою показную циничность, оценил эту прямоту.       Он повернулся и первым вышел из класса, его шаги были размеренными и спокойными. Гений посмотрел ему вслед, затем на свою безупречную одежду, проверил, нет ли несуществующей пылинки на воротнике, словно пытаясь вернуть себе контроль, и, наконец, последовал за ним.       Оба они, проходя по опустевшему, гулкому коридору, чётко осознавали: это — свидание. И их молчаливое перемирие, их «прогулка», лишённая всякой интеллектуальной игры, была самым смелым, самым честным и самым искренним поступком за долгие месяцы их странных, запутанных и наполненных недомолвками отношений. Это был новый фронт, который они собирались пересечь вместе.