Хватит думать о еде

Голод не даёт заснуть — желудок сводит почти до боли. Джон выбирается из постели, шлёпает босиком к остывшему чайнику, жадно пьёт (вода безопасна, её можно пить сколько угодно) и ложится обратно, накрываясь одеялом с головой. Надо отключиться, пока организм не осознал, что вместо еды ему подсунули пустоту; а завтра… Завтра будет проще: по утрам обычно есть не хочется. Джон вовсе не морит себя голодом, он соблюдает баланс: вчера сорвался, обожрался чипсами и фастфудом, поэтому сегодня не ест — никакого излишка калорий. Да, после срыва он вызвал рвоту, но ведь часть еды всё равно успела превратиться в безобразный жир, а голодание поможет его сжечь. Да, за обедом пришлось поесть, чтобы не вызвать подозрений, но он почти сразу отлучился в туалет и привычно спустил всё в унитаз, а значит, ничего страшного не произошло, затягивать голодание не нужно… ну, может, на полдня, это же совсем чуть-чуть, и тогда завтра он сможет поужинать — аккуратно, без срывов, например чаем (несладким!) и тостом с джемом… Желудок сводит от голода, и Джон, свернувшись в клубок, мысленно прикрикивает на себя: хватит думать о еде! Но он думает о ней с тех пор, как вернулся от родителей; нет, раньше — с тех пор, как отец сказал, что он слишком много ест, и был абсолютно прав, Джон ел невероятно много и только после его слов об этом задумался. Неудивительно, что на животе заметен — и на взгляд, и на ощупь — слой жира, а скулы не так остры, как были в средней школе. И он при этом не стеснялся носить обтягивающие футболки. Неслыханная наглость! Теперь Джон ходит в толстовках, пряча неидеальное тело, и думает — о том, как много ел раньше, о том, что можно и что нельзя есть сейчас, и, конечно, о том, что ему хотелось бы съесть — не в ближайшее время, но позже, когда он наконец похудеет настолько, что позволит себе пару кусков пиццы. Или бургер. Или пачку чипсов (рифлёных, острых или пряных). Или мороженое (с кусочками фруктов и ягод). Или шоколадный батончик (с тягучей карамелью и орехами, подтаявший и потому мягкий). Или… Если бы живот не начинал урчать, Джон позволял бы себе мечтать гораздо чаще: он почти чувствует запах воображаемой еды, может представить её вкус, её структуру, как зубы впиваются, откусывают, пережёвывают, как он глотает и еда заполняет пустой желудок, он почти насыщается этими мечтами, но жира от них не прибавляется ни капли — сплошные плюсы! Но глупый организм не согласен на воображаемую еду, ему подавай настоящую, все эти пиццы, бургеры и шоколадные батончики. Джон пьёт воду или пустой чай, чтобы утишить голод, и запрещает, запрещает себе фантазировать. И тогда ему снится, как он наедается до отвала, как приходится расстегнуть штаны, чтобы не сдавливали раздувшийся живот, как еда перестаёт помещаться в желудок, но он жуёт и жуёт, глотает и глотает, — и, проснувшись, Джон в ужасе ощупывает себя под футболкой, и от облегчения прошивает дрожь: это был сон, не придётся наклоняться над унитазом и давить изо всех сил на корень языка. Больше не помогает просто сунуть два пальца в глотку — эта мысль тревожно звенит то ли в мозгу, то ли в ушах (в ушах вообще стало часто звенеть, наверное от напряжённого самоконтроля). Как будто организм привык и рефлексы притупились, теперь нужно засовывать руку чуть ли не в горло, чтобы желудок наконец вывернулся наизнанку и избавился от яда. Зато полученный такими мучениями результат приносит удовольствия не меньше, чем секс (а то и больше)! …Боже, он ведь занимался сексом, он обнажал перед людьми свою жирную тушу! И ведь уже тогда возникали мысли похудеть (складки на животе, слишком широкие запястья, недостаточно проступающие рёбра), но он думал: меня хотят даже таким, зачем тревожиться из-за внешнего вида? И вот к чему это привело, вот он лежит под одеялом не в силах уснуть и тревожно думает о притупившихся рефлексах, которые, наверное, надо восстанавливать, но кто бы знал как. Это… уже повод обратиться к врачу?.. Джон отмахивается: ерунда, осталось-то совсем чуть-чуть, скулы уже стали чётче, надо только вытравить жир с живота; а если он не будет срываться, если будет есть очень аккуратно, то и не понадобится вызывать рвоту и, значит, рефлексы как-нибудь сами восстановятся. Это же так легко — просто взять себя в руки, ну, не будь тряпкой! Джон вспоминает: он вызывал рвоту сегодня, и вчера, и позавчера, и, кажется, во все дни прошлой недели — потому что ни разу не удавалось продержаться идеально, всегда съедал хоть немного, но лишнего. Без рвоты не обойтись: это лишнее обязательно превратится в жир, и всё голодание, все тренировки будут зря. А ведь цель так близка — хотя бы один идеальный день; может быть, завтра всё-таки… Джон наконец засыпает — абсолютно вымотанным. Сегодня ему не снится ничего.

***

За обедом Джон почти теряет сознание — а ведь день так хорошо начинался! Он отсидел пары, слушая лектора и делая записи, и желудок почти не сводило от голода; в столовой взял стакан пустого чая, и они с друзьями болтали весь перерыв, и его не накрывало необъяснимое раздражение, сопровождавшее последние недели, и он даже решился присоединиться к просмотру фильма в субботу (конечно, они закажут еду, но он просто скажет, что не голоден, он никогда не голоден, он всегда только что поел)… Но пора на следующую пару, Джон встаёт — и у него предательски сбивается дыхание и темнеет в глазах, и все это видят, не прикинуться, что ничего не случилось. Видят, спрашивают, но ни на чём не настаивают; спасибо им. Джон заверяет: всё хорошо, просто небольшая слабость, плохо спал, посижу и приду на пару, обязательно выпью сладкого чаю! — а когда друзья уходят, перебирается в дальний угол столовой и съёживается на стуле, уставившись в пол. Сердце колотится в горле, руки и ноги ватные, пальцы дрожат, нет, он весь дрожит, б-боже, какая пара, тут бы по пути из столовой в обморок не хлопнуться, вот позор-то будет! «Надо написать, что я не приду, пусть не ждут», — думает Джон. Медленно выпрямляется (в глазах больше не темнеет, это хорошо), дрожащей рукой лезет в карман толстовки, но, к своему стыду, не справляется даже с тем, чтобы вытащить телефон. «Ладно, ладно, глубокий вдох, медленный выдох, всё хорошо, я сейчас встану и куплю сладкий чай, мне можно, иначе я правда в обморок упаду, а кому надо меня из обморока вытаскивать?» …Но как встать, когда из-за мелкой дрожи подгибаются колени?.. — Эй, ты в порядке? Ты ел сегодня? Вот, возьми: меня так же накрывает, когда забываю поесть, привык носить перекус. Джон поднимает взгляд и сначала видит шоколадный батончик (во рту собирается слюна, но ему нельзя, нет, надо подождать до вечера), а потом — парня, который его протягивает, парня, у которого тонкие запястья и острые скулы, парня, который забывает поесть — не то что некоторые, неспособные пять минут не думать о еде (сегодняшние пары — счастливое исключение)! Были бы силы, жгучая зависть накрыла бы с головой, а так лишь смутное раздражение скребёт коготками. Разумеется, Джон отказывается от батончика, бормочет всё ту же ложь, потирая якобы слипающиеся глаза: — Я не голодный, просто плохо спал. Парень хмыкает, прячет батончик и протягивает руку: — Я Пьер. — Джон. — Приходится приложить все силы, чтобы рука не дрожала, но она всё равно влажная и холодная, фу, какая гадость! — Может, тебе чаю принести? Или проводить в общежитие? Сердце всё ещё колотится в горле, колени ватные — далеко ты таким уйдёшь, Джон? Может, и правда для начала чаю? Нет, надо продержаться без сладкого как можно дольше, каждая минута — на вес золота. — Проводи, пожалуйста. Не хочу упасть в обморок и в одиночестве валяться в коридоре. Пьер смеётся — и поясняет: — У меня и такое бывало: помнить о том, что надо поесть, не всегда просто. О, ему сложно помнить о том, что надо поесть, вы поглядите! Джон душу готов продать, лишь бы поменяться с Пьером местами. И плевать, что у него за жизнь, плевать, что за сложности подстерегают в чужой шкуре, — больше всего на свете хочется не думать о еде.

***

Чайник, закипев, отключается с тихим щелчком. Джон кидает в кружку пакетик, кладёт одну… ладно, две ложки сахара — руки ещё подрагивают. Оборачивается к Пьеру: — Будешь? — Буду, — кивает тот, — просто чёрный, если есть, и без сахара. Вот почему у него такие скулы и запястья! Джон, скрипнув зубами, с трудом сдерживает порыв вытряхнуть из своей кружки сахар: Пьер не поймёт, никто не поймёт, надо притворяться нормальным, а нормальные что-нибудь едят после того, как чуть не упали в обморок, или хотя бы пьют сладкий чай. Значит, вечером — никакого тоста с джемом, пустой чай. Глаза пощипывает — наверное, от недосыпа: он же не собирается плакать из-за дурацкого тоста, который успел детально вообразить и всем телом, всем собой захотеть, правда? …У Пьера, оказывается, длинные волосы, которые он собирает в небрежный хвост; сразу и не заметил — но до того ли было, пока волочил себя в комнату, сосредоточенный на том, как бы не упасть? У Пьера младшие брат и сестра, они живут с родителями, а он приехал учиться сюда, хотя подумывал над семинарией, но поосторожничал, решил, что успеется. Пьер католик, и Джон думает: надо было тоже католиком стать, что у них с постами, насколько строго?.. Джон медленно-медленно пьёт чай, и ему ужасно хочется есть, ужасно хочется есть, ужасно хочется есть, да сколько можно думать о еде?! Джон, облизнув губы, совершенно невинно, ничем не выдавая жадного интереса, спрашивает, как же так получается, что Пьер забывает поесть (открой мне этот секрет, я тоже так хочу!); а Пьер пожимает плечами: не знаю, оно само, особенно если я чем-нибудь увлекусь. Но у Джона так не работает, он слишком хорошо чувствует потребности тела, как бы ни увлёкся; и прямо сейчас у него урчит живот, и Джон кашляет, чтобы Пьер не услышал и не понял, что он врёт, будто не голодный. Как же хочется есть. Как же хочется не думать о еде. Ах да, сегодня же по плану тренировка, и чем громче от этой мысли хочется выть, тем сильнее Джон уверяется, что надо, обязательно надо идти, обморок — вовсе не повод пропускать, десять кругов сами себя не пробегут. Он так и говорит Пьеру, когда тот удивлённо возражает, мол, но тебе же плохо, но ты же чуть!.. «Десять кругов сами себя не пробегут, а если сегодня я на тренировку не выйду, то в следующий раз придётся пробежать двадцать, поэтому… поэтому лучше сегодня пострадать меньше, чем потом страдать побольше». Пьер смотрит на него как на безумца, а Джон улыбается и разводит руками: строгий, суровый график важнее всего на свете. …Когда Джон спускается во внутренний двор, его снова трясёт, но это, наверное, от холода, он почему-то всё время мёрзнет. Какая непривычно холодная в этом году осень.

***

На третьем круге подламываются колени. Джон едва успевает подставить руки, чтобы не рухнуть нелепой тряпочной куклой, привычно рычит: конечно, ты чуть не рухнул, у тебя никаких мышц, один сплошной жир, как он будет тебя держать? И пытается отдышаться, но воздуха не хватает, как тогда, в столовой, и лоб мокрый от пота, хотя ничуть не жарко, и слюна сладковатая, будто пробежал кругов пять — но он-то, слабак, едва проплёлся три! Три, целых три, всего лишь три, как же тяжело — а кто обещал, что будет легко?.. «Если упадёшь в обморок, я тебя закопаю», — рычит на себя Джон и медленно, пошатываясь, встаёт. Надо закончить круг, пусть не бегом, но шагом, надо закончить, вот так, аккуратно; и оставшиеся семь тоже надо закончить, ну, возьми себя в руки! В глазах темнеет, но ты прекрасно выучил эту спортплощадку, что тебе нужно видеть?.. Джону кажется, он спиной чувствует чей-то внимательный взгляд, — но, когда оборачивается, внутренний двор пуст. Не из окна же на него смотрят, кому вообще есть дело до студента, пытающегося измотать себя тренировками? …Вот бы кто-нибудь смотрел и думал: ого, какая сила воли у этого парня! Сила воли, конечно, у Джона никакая, но если бы кто-нибудь так думал, ему было бы очень приятно. Почти как от сладкого чая с шоколадным батончиком. Да хватит думать о еде!