Покой в Реке Душ

      Он был на краю вечности, там, где гаснут души, чтобы переродиться в звёзды, освещающие путь. Его имя Джодах, Ангел Смерти, хранитель Реки Душ, бесшумного потока некогда сияющих искр, что текли в никуда, убаюканные его беззвучной песней. Два крыла, чёрные как забвение, с кровавыми перьями, расправлялись за его спиной, несли в себе надежды на светлое завтра и воспоминания о мрачном вчера. Его существование было одиноким вальсом с самим собой в тишине, прерываемым спокойным течением. Шаг, пауза, взмах крыла, направляющий очередную заблудшую душу. Пока в его бесконечно одинокий танец не ворвался он.       Лололошка.       Он не был похож на другие души — он не был обычной душой. Врывался в его царство с грохотом рушащихся реальностей, весь в свежих ранах от столкновений с бесчисленным количеством врагов, с глазами, полными не смирения, а яростной решимости. Мироходец. Тот, кто нёс на себе бремя спасителя. И раз за разом его героизм приводил его сюда, на порог владений Ангела Смерти.       Джодах помнил их первую встречу. Растерянный израненный парень стоял на самом краю Реки в окружении белых теней прошлого, всматриваясь в своё спокойное отражение, пока в ушах стоял зов недавней битвы. Он был на пороге смерти и жизни, и как Хранитель, Джодах не мог позволить заблудшему в его владения быть в таком состоянии.       Помнил их первый диалог. Как возбужденный проигранной битвой мироходец доказывал ему, что не мог умереть и как терпеливо Джодах объяснял обратное, как делал бесконечное количество раз до этого.             Но Лололошка смог уйти. Смог обмануть Смерть, заставить её поверить, что он жив. Но ненадолго, ведь никто не вечен. — Снова ты, — голос Ангела Смерти был эхом миллионов некогда живых душ, протекающих в его реке и всегда в нём проскальзывала странная нота — не гнева, а предвкушения. — Снова я, Джодах, — Лололошка беспечно отряхивал с плеч прах иных миров, выпрямился, глядя в его глаза без страха, сжимая ладони в кулаки. — И снова я не останусь.       Хранитель улыбнулся, и было в этом жесте что-то искренне тёплое и одновременно пугающе холодное. Он, как и прежде, протянул руку, бледную, почти прозрачную. — Намечены даты, мироходец. Всего один вальс.       И он принимал его руку. Его крылья смыкались вокруг них, погружая в болезненно холодную тьму, где единственным светом были их сущности. Это был не просто танец. Это была битва. Он вел Лололошку по краю небытия, его шаги были обещанием покоя, вечного сна. Его холодное дыхание шептало: «Останься. Ты устал. Ты сделал всё, что мог»       Но Лололошка был упрямым и наивным глупцом. Он слушал смертельную мелодию, чувствовал, как лёд забвения сковывает его тело, и находил в своей душе всё новые причины жить — воспоминание о смехе спасённых детей, о тепле далеких солнц, о друзьях, оставленных в беде. Он вырывался из его объятий, разрывая ткань этого мира и вложив всю свою бесконечную жертвенность, прорывался сквозь Царство мёртвых в Мир живых. — До следующего раза, Хранитель, — бросал он беспечно на прощание. Понимал, что встретятся вновь, как бы он свой конец он не отсрочивал. И не хотел признавать, что в один из миллионов танцев со Смертью он перестанет чувствовать холод его объятий и останется в этом мире, как и все прочие души, растворяясь в спокойном течении Реки. Но пока в нём нуждаются, он не позволит себе этого. — До скорой встречи, Мироходец, — шептал он ему вслед, и в глазах, некогда горящих собственной жизнью, плясали отражения угасших галактик.       Он ждал. Терпеливо, как ждет сама вечность, ведь ей он и являлся. Его некогда одинокий танец теперь был наполнен нетерпеливым ожиданием новой встречи.       И мироходец возвращался. Снова и снова. Израненный, почти разбитый, но несломленный. Их танец стал ритуалом. Джодах завлекал его все изощреннее, его объятия становились нежнее всё более манящими. Он рассказывал Лололошке истории о таких же израненных душах, что протекли через его реку, показывал рождение новых звезд из пепла старых, обещал вечный покой души, стоит ему лишь сделать последний шаг ему навстречу.       Но парень всегда находил причину уйти. Пока однажды он не явился не с грохотом проигранной битвы, а с тихим стуком угасающего сердца. Он не рухнул в желании встать, а опустился на колени перед Джодахом, как жрец перед своим божеством. Не было в нём былого желания защищать, только бесконечная, копящаяся веками усталость.       Ангел подошёл к нему, и в этот раз лицо его было не маской соблазнительной смерти, а печальным осознанием конца. — В этот раз все кончено, Лололошка? — спросил он, и его голос прозвучал как никогда мягко. — Миллионы вселенных спасены. Ты исправил ошибку прошлого себя. Твоя работа окончена.       Лололошка поднял взгляд. В его глазах не было страха перед небытием. Была тоска по тишине, которая не прерывается криками о помощи. Тоска по долгожданному покою, который он не мог обрести так долго. — Я больше не могу, Джодах, — прошептал он с желанием разрыдаться, но в глазах не осталось слёз после бесчисленных умирающих на его руках. — Я так устал.       Ангел протянул руку, и на этот раз в его жесте не было вызова, лишь нежное приглашение. — Тогда наш танец подходит к концу.       Он взял его руку. И на этот раз не сопротивлялся, полностью отдался ему. Крылья как и прежде сомкнулись вокруг них, но в этот раз они дарили долгожданное тепло. Они закружились в последнем вальсе. Лололошка не вырывался. Он прижался к груди Ангела, слушая не песнь своей смерти, а биение вечного покоя.       Шаг. Пауза. Он расслабился в его объятиях.       И на этот раз, когда мелодия затихла, Лололошка не исчез. Он остался стоять рядом с Джодахом, на берегу Реки Душ. — Увидимся в бесконечном цветочном поле на том берегу, Лололошка, — Джодах мягко расправил крылья, — Смерть рада даровать тебе заслуженный покой.       Некогда мерзко пробирающая холодом в самую душу вода Реки Душ стала необычайно тёплой. С материальным телом она забрала с собой бесконечные воспоминания о войнах и смертях, забрала тревоги и страхи.       И даровала покой.