Тишина

      Тишина.       Именно её Лололошка ненавидел больше всего. Раньше её заполнял смех — его собственный, оглушительный и раскатистый, и Эграсселя, сдержанный, но тёплый, и громовые раскаты Гуаха, и десятки, сотни других голосов. Теперь её не разрывали даже воспоминания. Они просто висели в воздухе неподъёмными, пыльными гирляндами, шелестя лишь одним-единственным вопросом: «Что, если?»       Что, если бы их связь не оборвалась?       Что, если бы им удалось найти иной выход из ситуации?       Что, если бы можно было избежать завесы?       Он сидел в своём кабинете, в склепе из былой славы. Повсюду грудами лежали свидетельства счастливого прошлого: чертежи сложнейших механизмов, карты несуществующих больше измерений, записи, испещрённые знакомым уверенным почерком Гуаха. Здесь, над этим столом, они склонились втроём — он, Гуах и безумная, прекрасная идея. Они смеялись, спорили, строили империи из мыслей и надежд. Теперь от империй остались лишь пыльные свитки и одиночество.       Пальцы сами собой потянулись к знакомому свитку — расчётам совместного прыжка через пятое измерение. На полях Гуах нарисовал смешного человечка с торчащими в стороны волосами и подписал: «Ло, не переживай, со всем справимся!». Справились. Тогда.       Тогда…       В памяти чётко и болезненно вспыхнуло ощущение маски на лице — прохладное, плотно прилегающее, дающее ложное чувство защищённости и всесилия. Орган межпространственных перемещений экономил силы… А экономил ли?       Тишина стала давить на виски, звонкой, оглушающей волной. В ушах зашумело. Картины провалов, крики, которые он не успел предотвратить, спины друзей, уходящие в закрывающиеся порталы навсегда, — всё это нахлынуло разом, сорвав с внутренних крючков все запреты и плотины.       С резким, животным криком, вырвавшимся из самого горла, он смахнул всё со стола. Свитки полетели на пол, стеклянные приборы разбились с тоскливым звоном. Он впился пальцами в свои карамельного цвета вихры, сжал их в кулаки и дёрнул что было сил, пытаясь физической болью заглушить ту, что разрывала изнутри. Тело согнулось пополам под тяжестью бремени, которое он сейчас нёс.       И сквозь голоса Первых, обвиняющих друг друга, сквозь пелену безумия, прорвался тот самый, давний, спокойный голос. Голос Эграсселя: «отец ищет средство для бессмертия родных существ, чтобы никогда никого не терять».       Сначала это было просто хриплое выдыхание. Потом — сдавленный, короткий звук. А затем его тело содрогнулось от истерического, неровного смеха. Он смеялся, закинув голову, а по лицу текли слёзы. Это было так абсурдно. Так гениально просто. Так безумно.       Смех стих так же внезапно, как и начался. Он выпрямился. В красных от напряжения глазах застыла ледяная, кристальная ясность.       — Брошу, — этот звук сорвался с его губ хриплым, чужим шепотом. Пальцы сами собой впились в края стола, белыми от напряжения суставами. — Брошу… всех.       — Гуаха! — имя вырвалось клокочущим криком, полным ярости и отчаяния. Он рванулся вперед, снося оставшиеся на столе приборы, и его кулаки со всей силы обрушились на стену, на которой когда-то висели их общие карты. Штукатурка посыпалась мелкими осколками. — С которым до рассвета чертил! Который верил!       — Туилин! — он задохнулся, горло свело судорогой. — Преданную… такую преданную…       Слова тонули в хрипе. Он схватил первый попавшийся под руку свиток и принялся рвать его, швырять об стены, не в силах остановить трясущиеся руки.       Взгляд его, безумный и остекленевший, зацепился за пустое кресло. И тишина в ответ будто сгустилась, приняв знакомые очертания.       — Эграссель, — это уже не было криком. Это был стон, поломанный и влажный, вывернутый наизнанку. — Друг мой…       Он рухнул на колени, вцепился пальцами в собственные вихры и рванул так, что перед глазами поплыли искры. Физическая боль была сладким облегчением на фоне того ада, что творился внутри.       — Прости… Прости меня… но я…       Тело содрогнулось в немом рыдании. Слезы текли по лицу ручьями, смешиваясь с пылью и потом. Он бился в истерике, в припадке абсолютного, всепоглощающего безумия, пытаясь выплеснуть наружу боль, которую было невозможно больше носить в себе.       И из этого хаоса, из сбитого дыхания и слёз, как лезвие из ножен, родилась тишина. Не прежняя, давящая, а холодная, острая и решающая.       Он поднялся. Вытер лицо рукавом, оставив на ткани грязные размазанные полосы. Дышал прерывисто, но взгляд был пуст и решителен.       — Брошу всех, — повторил он, и в голосе не осталось ничего, кроме стали. — Но создам такое место.       Идея, некогда абсурдная, обрела форму и сталь. Сталь, выкованную в горниле его истерики. Не спасти всё. Не сохранить. Вырвать с корнем. Стереть лишние ветки. Убрать саму возможность потерь. Создать новый, идеальный миропорядок. Без самопожертвований. Без страданий. Без страха.       И он понял, что для этого ему придётся стать тем, от кого такой миропорядок должен был бы защищать. Ему придётся принести в жертву не только их, но и того юного, смеющегося человека с растрёпанными волосами, которым он был когда-то. Он должен был убить в себе всё, что когда-то любил. Всё, что делало его Лололошкой.       И в глубине души, на дне опустошённого сердца, тот юноша на мгновение встрепенулся — и затих навсегда.