Раб на всю жизнь

      Сердце Гены то ли пропускало удары, то ли восполняло нехватку чередой непрекращающихся ни на секунду стуков.       Он трёт вспотевшие ладони о ноги. Со лба падают капли, текут по вискам, а его рот надрывно дышит, вбирая крупицы воздуха, которые рассеиваются, не доходя до лёгких.       Он смотрит на лежащую на полу Илину и трёт под глазами.       Он не верит, что это произошло. Он не готов принять, что сделал это, но алая кровь под головой подруги убеждает в обратном. Он стоит над ней, не чувствует своего сердца или чувствует его тем, что обратилось тянущей болью за грудиной: вопящей и неумолкающей.       Он снова опускается к Илине, кладёт руку на шею и убеждается ещё раз, что пульса нет.       Гена зарывается пальцами в собственные волосы.       У него начинает подёргиваться нижнее веко. Он сжимает губы и зажмуривает глаза. Лицо сводит от напряжения, он отворачивается от тела и, когда снова прижимает руки к телу, чувствует, что ткань футболки под мышками мокрая.       Он открывает глаза. Он не знает, что делать. Он не хотел, чтобы это случилось, но… Он делает глубокий вдох и оборачивается, смотрит на светлые волосы, раскинутые по ковру, а потом на стену, где остался небольшой кровавый отпечаток. У него мутнеет в голове, он чувствует, как к горлу подступает, но сглатывает, чтобы не дать ничему выйти наружу.       Помогает первые пару раз, а потом он понимает — сейчас выйдет и, переступая через Илину, бросается к туалету.       Его выворачивает. Один раз, второй: пиццей, которую они ели полчаса назад, колой, которой это дело запивали. Кажется, вышло всё, но Гену продолжает тошнить. Он не успевает сделать вдох, как выходит, кажется, сама желчь. По лицу вместе с потом текут слёзы. Он сплёвывает и сидит над унитазом. Смотрит в тёмную, перемешанную рвоту и не может собраться.       Его посадят. И всё будет кончено.       Сколько дают за убийство? Десять лет? Десять лет означает, что он всё потеряет, что у него ничего не будет, и потом он не сможет ничего сделать.       Гена плачет сильнее, потому что знает: он не может на это пойти. Даже ради спокойствия Илиных родителей.       Он еле встаёт и вновь оказывается перед трупом, а потом идёт за телефоном, хлюпая носом.       Он знает, кто ему нужен. Кто сможет скрыть все следы преступления. Но есть одна проблема — этот человек навряд ли согласится, но Гена готов предложить ему всё, лишь бы остаться на свободе. Он не готов ничего терять, даже ради Илины.       Вместе с сожалением он испытывает омерзение. К себе. Потому что выбирает свою жизнь, а не жизнь подруги. Не спокойствие её родителей… а своё собственное. Он проходится ногтями по ногам, оставляя бледные следы. Сжимает зубы и берёт телефон.       Контактов Остапа у него не осталось, зато он знает, какая у него фамилия, какой год рождения и найти его во «ВКонтакте» удаётся сразу. Личка открыта, но звонить Гена не решается, поэтому пишет жалкое: «Привет». И ждёт.       Последний раз в сети Остап был два часа назад. Неутешительный результат. Совсем.       Но сообщение оказывается прочитанным, а Остап — онлайн через пять минут, в течение которых Гена кусал пальцы.       Остап отвечает кратко: «Чё надо». Даже без вопроса.       Другой реакции Гена не ожидал. Хорошо, что не кинул сразу в чёрный список.       «Мне нужна твоя помощь».       «Твоя сила».       Остап читает, начинает писать и перестаёт. Начинает снова и снова перестаёт. Звонит.       Гена вздрагивает, но звонок принимает.       — Ты охуел? — говорит Остап. На фоне гудит музыка, звучат весёлые крики, но Гена всё равно его слышит.       — Я знаю… — роняет он. — Что… не могу… Н-но… — Слёзы снова скользят по лицу. — Я убил…       — Что? — прикрикивает Остап. — Блядь, ребята!       — А какого хуя ты по телефону говоришь? — доносится чужой голос. — Пиздуй на балкон!       — Вот и упиздую! — отвечает Остап, и звуки начинаются меняться: голоса то громче, то тише, кто-то зовёт Остапа, просит выпить, музыка только сильнее вибрирует, а потом все звуки обрываются с хлопком двери. — Что ты сказал?       — Я Илину… Я не х-хотел… Случайно получилось! М-мы… Я не знаю. Я толкнул… И-и всё… А потом… Она не двигается… Н-не дышит… — Гена сам не понимает, что он говорит, зачем, разве Остапу нужно это выслушивать. — Мне нужна твоя сила, — обречённо произносит он, прижимая руку к глазам.       — Хочешь, чтобы я за тебя дерьмо разгребал?       — Я заплачу! Всё сделаю, поэтому… пожалуйста…       Гена не рассчитывал, что Остап согласится. Зачем ему помогать Гене? Особенно Гене, но Остап соглашается. Сказал выслать адрес. Потребовал.       Он появляется вполне себе в трезвом состоянии, хотя Гена был уверен, что тот явно был на какой-то тусе, и менять её на Гену, где собрались его друзья, Остап бы не стал. Он выглядел хмуро, смотрел Гене прямо в глаза и в них читалось одно-единственное пренебрежение, которое появилось в тот момент, когда Гена его продал. Когда улыбнулся и сказал, что всё это было несерьёзно, что Остап — идиот, которым может воспользоваться любой, только нужно член подставить.       Гена и сам себя сейчас немного ненавидел за то, что сделал.       Гена быстро затягивает из подъезда Остапа, чтобы не держать долго дверь открой: кто-то мог увидеть Илину. Остап же её сразу увидел, но в лице не поменялся. Не испугался, не разозлился, только вздохнул, будто совсем немного устал.       — И ты хочешь, чтобы я от неё избавился? — спрашивает он.       Гена кивает, не поднимая взгляда и жуя губы.       — Давай тогда сначала разберёмся с тем, что ты мне дашь взамен. — Остап снимает куртку и продолжает говорить спокойно, словно перед ним не труп, а человек, который просто неудачно упал. — И я пить пиздец хочу. Лучше алкоголь.       — Нету…       — Пиздец, — снова вздыхает Остап. — Ну чай тогда.       Остап быстро понимает планировку квартиры и, огибая труп, заходит на кухню. Гена так же спокойно пройти не может и повторяет про себя: «Прости, пожалуйста», три раза. Ставит чайник, а потом оглядывается на Остапа.       За то время, что они не виделись, он вытянулся, обесцветил волосы, проколол уши, голос у него немного сел, и внешне он мало походил на того человека, с которым Гена когда-то был.       — Чё? — бросает Остап, перехватывая взгляд Гены. Губы он не смыкает, показывает зубы, намекая, что этими зубами он теперь может перегрызть Гене артерию, если сильно того захочет.       — Ничего… Спасибо, что приехал.       — Это не ради тебя, — сразу подводит Остап. — А ради того, что ты мне там наобещать можешь. Так вот, — Остап усмехается и подпирает ладонью подбородок, — что ты мне предложишь? Во сколько оцениваешь человеческую жизнь? Ты там вроде говорил, что всё сделаешь? — Он оставляет на лице улыбку, которая режет как нож.       — У меня денег не так много… Могу просто… отдать частями.       — И сколько?       Гена посмотрел в пол.       — Сколько стоит жизнь этой девчонки?       Жизнь бесценна, нельзя назвать сумму. Но Гена пытается:       — Пять миллионов?       — Надеюсь, долларов! — смеётся Остап громко и сильно. Знает, что Гена говорит о рублях.       — Пять миллионов и твоё тело в придачу. — Остап наклоняется вперёд. Его решение кажется ему самым правильным и выверенным, пусть и звучит нелепо, кинуто между делом. — Ты же сказал, что всё сделаешь, верно? Значит, ты продаёшь мне себя. Человека за человека.       Гена грузится, но понимает, что так всё и есть. Око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь. Да и скрывать он не стал, сразу понял, зачем его «тело» нужно Остапу.       — Хорошо, — соглашается через молчание Гена. — Я сделаю, как ты скажешь.       — Замечательно! Тогда, — Остап встаёт и горящими глазами смотрит на Гену, — время избавляться от трупа.       Гена кивает и вместе они идут к Илине. Остап присаживается на корточки, убирает волосы с лица, смотрит и наклоняет голову:       — Красивая была.       «Была». В том-то и дело, что «была».       — Скажешь ей что-нибудь? — ровно спрашивает Остап. — Потом её не будет.       Гена мотает головой. Он уже всё сказал. Он уже всё сделал.       Остап прикасается к её лбу и через секунду труп исчезает. Будто его никогда не было, только следы крови говорят о том, что кто-то здесь был.       — Ладно! — повышает голос Остап и хлопает в ладоши. — У тебя есть ваниш, или что? Чтобы пятно оттереть?       Гена с непониманием смотрит на Остапа.       — Ты же можешь его убрать, — говорит он.       — Могу, но я хочу посмотреть, как ты корячишься.       Вот и первое задание от Остапа. Гена покорно кивает и уходит в ванную. Ваниша у него нет, но он думает использовать порошок. Смачивает тряпку, а потом высыпает порошок на кровавое пятно и начинает тереть. Остап садится рядом, опираясь на стену, и наблюдает. Гена хлюпает носом и двигает руками. Пятно не сходит, только размазывается по ковру.       Гена полощет тряпку и возвращается. Снова сыпет порошок, втирает его, разводит кровь и множит улику на месте преступления. Всё это время он покорно сидит на коленях, пытается держать ровно спину и с силой вдавливает ткань в ковёр.       Это продолжается так долго, что пальцы онемевают, а на сгибах кожа содрана.       — Покажи, — говорит Остап и смотрит на трясущиеся руки Гены. — Пиздец! Мог бы так не стараться! — Он смеётся, а Гена знает, если бы не старался, то Остап бы его подгонял.       Остап забирает тряпку и избавляется от неё, потом от размытого бледного пятна на ковре и яркого на стене. Под конец берёт Гену за влажные руки: кожа в один миг становится сухой. Больше крови на его руках нет.       — Жрать хочу, что у тебя есть?       — Борщ есть.       — Отстой, ты знаешь, откуда я ушёл?       — Есть замороженная пицца.       — О, вот это мы будем! — Остап улыбается и идёт на кухню.       Гена за ним и ставит духовку разогреваться, а из морозилки достаёт коробку. Пальцы ломит от боли. Гена вздрагивает и смотрит на содранную кожу, бледно-розовый открытый слой, и это только первая плата. Совсем незначимая. Она не сравнится с убийством, но Гене плохо. Плохо именно где-то в районе сгибов пальцев.       Пока Остап пьёт чай, Гена смазывает пальцы зелёнкой. Он жмурится и шипит. Руки трясутся, а по щекам снова бегут слёзы. Пока они не кончаются, Остапу он не показывается.       Когда пицца готова, они вместе сидят за столом. Остап с пресным лицом потребляет пищу:       — Блядь, а там была нормальная, — говорит он и вздыхает, но есть продолжает.       Гена ничего не говорит, пихает в себя кусок хлеба и даже не может его прожевать. Он теперь и себя переварить не сможет.       Остап недовольно бурчит, что и так потратил деньги на такси до Гены, поэтому остаётся до утра у него. Спать негде, поэтому они вдвоём размещаются на односпальной кровати спинами друг к другу.       Вместе они не спали как раз с того времени, когда встречались. Гена не думал, что вновь ощутит тепло его тела, его близость, его доступность, и от этого становилось только поганее. Он двигался на край, чтобы не чувствовать Остапа и хватался за одеяло, напрягая брови и глаза.       — Короче, я уже решил, чего я хочу от тебя в первую очередь, — довольный утром оглашает Остап, стерев вещи Илины.       — Чего же? — спрашивает Гена, размешивая чай.       — Отыметь тебя.       Гена роняет ложку и на автомате говорит:       — Я не пассив…       — Ты чё, забыл? — строго говорит Остап. — Ты тут вообще ничего не выбираешь.       Гена сглатывает и опускает голову, покоряясь решению Остапа.       В их паре Остап всегда был снизу, и Гена никогда не думал, что они поменяются.       Первую неделю Остап его не трогает, но они находятся на связи. А ещё на связи оказываются полицейские, которые пришли узнать, куда делать Илина, поскольку было известно, что она должна была прийти к Гене. Гена так и сказал, что она приходила, они вместе провели время, а потом она ушла. Ушла примерно в то время, когда Гена её убил, но теперь это нельзя было доказать. Не было ни тела, ни следов убийства, но Гена вёл себя так, будто труп Илины всё так же продолжал лежать на полу в коридоре, а кровавые пятна маркировочными метками светились и были доступны для обозрения всем.       Просто люди плохо смотрят. Она ещё лежит там, даже если её не видно.       Иногда Гене снились кошмары, где ничего страшного не происходило: Илина приходила к нему, и они общались как раньше, а потом она невзначай спрашивала, зачем Гена её убил. Она не винила, не осуждала, она смотрела своими зелёными глазами и ждала ответа, а Гена потел и трясся, а потом просыпался мокрый и дрожащий и бежал в холодный душ, где иногда его вырывало, а он сидел под катящими каплями на коленях и обнимал себя, сгорбившись над дном ванны. Он сидел долго, потому что думал, что, когда выйдет, труп Илины будет ждать его за дверью.       Но его там никогда не оказывалось.       В первый раз Остап приходит через две недели, уже знакомо довольной и нахальный.       — Круто, что тебя не упекли, — говорит он, разуваясь. — Хотя даже если захотят, не получится. Ничего же нет.       «Нет тела — нет дела». Но нет ещё и улик, которые можно было бы связать с Геной. Остап идёт в комнату Гены и говорит ему раздеваться. Не сразу, но Гена делает это, избегая зрительного контакта. Пока он раздевается, Остап достаёт из рюкзака три маркера: красный, синий и чёрный. Следом командует Гене садиться на кровать и сам располагается напротив.       Улыбается и снимает крышку, подносит маркер к лицу Гены, и Гена сразу понимает почему. Он закрывает глаза. Маркер касается кожи на лице и начинает выводить буквы, прочитать которые у Гены не получается, потому что он вспоминает, как они делали то же самое в школе.       Остались у Гены наедине, закрылись в его комнате, а потом называли друг другу слова на русском, чтобы перевести их на английский. На чужом теле. Ошибки допускать было нельзя. Среди них были такие слова как «любовь», «нравится», «дорогой», «милый» и прочая сладко-сахарная хрень, в конец которой они были расписаны с ног до головы. Остап постеснялся сфотографировать Гену, а вот Гена нет. Ему-то нужно было сохранить результат.       Когда Гена открывает глаза, то у Остапа в руках красный маркер и он уже выводит буквы на его груди. Гена даже не пытается читать верх ногами, ему хватает того, что он видит слово «Блядь» — то, кем его считает Остап.       Прикосновения кончика маркера где-то щекочут, где-то вызывают омерзение, а когда Остап заканчивает со словами, он бесцельно водит маркером вокруг слов по телу: обводит соски, трёт их, а потом гладит ключицы и поднимается по шее, словно скальпелем разрезая Гену. Гена поднимает голову, а Остап движется вверх, до подбородка, потом берёт Гену за руку и продолжает чиркать, начиная с пальцев. Лёгкое прикосновение давит, углубляется в поры, красит волоски на руке. Остап тянет и всё делает медленно, чтобы Гена почувствовал, и в какой-то момент становится действительно хорошо.       Когда Остап это видит, он смеётся:       — Развернись спиной.       — Я же не сотру оттуда.       — Ну а меня это ебёт?       Конечно, нет, и Гена разворачивается.       Маркер впивается в кожу, пишет резко и быстро. Это не бестолковые закорючки. Точно какое-то слова. Гена чувствует. И это резкое слово становится последним. Остап даже точку ставит, будто хочет продырявить, и уходит, а Гена идёт в ванную, шепча про себя: «Прости».       На лице у него написано «ШЛЮХА», на спине — «Моральный урод». У Гены нет сил с этим спорить.       Гена не может сказать, что он ждёт следующей встречи, но приходится, потому что чем чаще Остап будет приходит, тем скорее его желание сделать что-то с Геной утихнет. Так себе Гена это представлял, потому что так было в их отношениях — они дошли до кульминационной точки и всё закончилось. По решению Гены. По решению его дружков.       В следующий раз Остап заматывает крепко скотчем руки Гены за спиной, потом достаёт небольшой пакет.       — Ты же… м-меня не убьёшь? — спрашивает Гена, а голос его дрожит.       — Да я подумаю, — отмахивается Остап и надевает пакет на голову Гене.       — Остап… — попытался возразить тот, но Остап прижимает его к кровати.       — Захлопнись, Ген. Если бы я хотел от тебя избавится, я бы сделал это ещё тогда.       Не тот аргумент, против которого идут, и Гена перестаёт дёргаться. Остап приматывает края пакета к шее, чтобы воздух не поступал.       Пакет чёрный, плотный, через него ничего не видно. Кислород ещё есть, но Гене кажется, что его уже нет. Он активно дышит, но слишком рвано. Понимает, что нужно успокоиться, но не может. Никак не может. Остап сидит на его животе и ждёт. Руки держит на груди и сжимает пальцы, а Гена пытается уговорить себя расслабиться.       Остап не убьёт его… Не должен. Но почему? Он может от тела Гены избавиться так же, как от Илины, и всё. Нет проблем. Никто ничего не найдёт. Только эти подозрения заставляют Гену дышать глубже, а кислорода начинает не доставать. Пакет прижимается к лицу, прилипая со всех сторон. Гена выдыхает, а потом снова вдыхает, и с каждым разом это труднее и труднее: неоткуда брать кислород, один и тот же горячий воздух циркулирует внутри.       Гена начинает паниковать, в организме отдаёт нехваткой воздуха. Тело дёргается, сердце заходится. Гена подгибает колени, елозит ногами по ткани, двигает руками под спиной и задыхается. Мышцы напрягаются, тело ломит. Он не может дышать. Нечем дышать. Он хочет, но не получается, пакет липнет к ноздрям, не даёт сделать вдох поглубже. Жар бьёт огненным молотом по телу, голова вся мокрая, а Остап не двигается, не отрывает свои руки от груди Гены.       — Остап… — просит Гена, но он уверен, ему не дозваться.       — Ещё немного, — отвечает Остап, будто услышал. Или это только кажется?       Гена уже не понимает. Ничего не понимает. Ему страшно задохнуться, он хватается пальцами за покрывало, поднимает грудь. Пульс стучит в горле, сердце бьёт неравномерно в груди, и в этот момент Остап рвёт пакет, позволяя Гене сделать вдох.       Это как новое рождение, новая жизнь. Охлаждающая и насыщающая. Гена замылено смотрит на Остапа, а тот даже не улыбается. Смотрит ещё холоднее и пренебрежительнее, чем раньше.       Гена прижимает голову к плечу и тоже смотрит.       Остап ничего не говорит, и Гене кажется, что он так и уйдёт, оставив его со связанными за спиной руками, лохмотьями пакета на шее и кошмарами, куда приходит выпить колу Илина.       В третий раз они делают то, о чём говорил Остап: подготавливают Гену.       Гене эта идея не улыбается. Он был готов хоть ноги вылизывать, грязь съесть, но не подставлять зад, в котором сейчас стоит маленький вибратор. Ему всегда хотелось доминировать, а сейчас нужно принимать в себя то, чего внутри находится не должно. Остап с улыбкой снимает видео, на котором обязательно должно быть лицо Гены, а Гена старается молчать, не издавать ни звука, спрятать себя, чтобы никто не догадался, увидев запись, что это — он. Кто угодно, но не он.       Остап достаёт жужжащий вибратор и обратно погружает его, а Гена сильнее утыкается в подушку, закрывая краями себе уши, чтобы ничего не слышать. Своих отвратительных вздохов тем более.       Сексом они занимаются в следующий раз. Гена стоит раком и думает, как ему пережить эти минуты, как заставить их протечь быстрее, как о них потом забыть. Остап не был излишне жесток или напорист, он делает всё спокойно и размеренно, но, когда Гена видит его лицо, он читает в нём превосходство: «Это я держу тебя в своих руках. Это я направляю на тебя камеру. Это ты делаешь то, что я говорю, а не наоборот. Ведь помнишь, как было наоборот?» И от этого Гена ощущает жалким и разбитым.       Подругу убил, на колени встал, парня в себя принял… Это низко, невыносимо, едва ли терпимо, но Гена вспоминает, почему это вообще происходит, и все эпитеты становятся бессмысленными словами.       Он сам во всём виноват — и в первую очередь виноват в том, что всегда прогибался под мнением авторитета и большинства.       Остап сейчас авторитет, и перед ним Гена прогибается.       Сейчас Гена сам должен обслужить Остапа: сесть на член и двигать ягодицами так, чтобы доставить Остапу удовольствие, но Гена по его лицу видит: если тот сам не захочет, он никогда не кончит. И всё это продолжается бесконечно долго и бессмысленно.       Какими были их отношения. Не бессмысленным… они были славными. Хорошими, честными (до определённого момента), открытыми к экспериментам, а самое главное Остап всегда верил Гене, и Гена его доверием пользовался: снимал его, предлагал подрочить в туалете кафешки, первым пойти на тот шаг, который сам Гена делать никогда не собирался. И эти отношения так же могли бы продолжаться бесконечно долго… И, наверное, Гена был бы счастлив. Если бы не большинство, которому он подчинялся.       — Прости, Остап… — ни с того ни с сего говорит Гена, лёжа перед Остапом и ощущая его в себе. — Прости.       Остап останавливается.       — И за что ты, блядь, прощение просишь?       — За всё… За всё, что сделал…       — Ну да, — усмехается Остап и делает дерзкий толчок. Гена напрягается. — Знал бы ты, как я тебя ненавижу. И прощать тебя тем более не собираюсь.       Гена кивает, трясь лбом о подушку. Он это прекрасно знает, поэтому, наверное, и согласился отдать своё тело. Чтобы так загладить свои ошибки. Все ошибки.       В пятый раз Остап приходит совсем поздно — на улице уже темно. Он берёт Гену жёстко, не давая тому подготовится, и чуть ли не рвёт его, от чего Гена пытается не кричать, чтобы никто не услышал, и не сжиматься, чтобы не сделать им обоим ещё больнее. Он прижимает Гену к кровати и долбиться как может.       Гена пытается удержать подступающие слёзы, а внутри режет, разливается огнём, а снаружи сухо течёт по ноге. И это хуже, чем раньше: с вибратором и перед камерой, в разных позах в первый раз, с Илиной во сне или перед дверью у туалета…       Гена чувствует, как капля падает ему на спину, а за ней ещё одна. Он поворачивает голову, но Остапа ожидаемо не видит в темноте комнаты. Тот сжимает пальцы на плечах Гены и выходит из него, принося облегчение им обоим.       Нужно время, чтобы с кряхтением сесть и обраться к Остапу.       Он рыдает. И свои слёзы остановить не может.       — Я тебя ненавижу, — говорит он, а от уверенности и бахвальства в голосе не осталось даже праха. — И прощать никогда не буду. Ты знал, что я испытывал тогда?..       Остап замолкает. На так долго, что Гена понимает, это ему надо ответить, что тогда испытывал Остап.       — Тебе было больно?       — Блядь, если бы мне только было больно! Ты меня предал! Ты меня продал своим друзьям! Ты… водил меня с самого начала за нос, а я тебе верил… Я думал, что мы… действительно можем быть вместе, а я для тебя был ставкой «на слабо». Весело было, да? Со своими друзьями смотреть, как ты меня имеешь, а я… тебе рад?       Гена опускает голову, берётся за руки. Всё так и было, но был ли на самом деле Гена рад открывать их отношения другим, видеть, как друзья угорают над тем, что Остап ласково и в шутку называет Гену «дорогим»? Что сам Гена в этот момент испытывал? А испытывал он только ощущение мнимой безопасности — он сделал то, что от него просили, его не тронут, а потом ещё поддержали, когда он при всех сказал, что Остап — давалка.       Гена помнит боль в его глазах, а ещё помнит, как эту боль заменило равнодушие. Тогда он не понимал, но сейчас знает: это равнодушие было напускным, чтобы не дать никому себя задеть.       — Ненавижу тебя, — повторяет Остап. — Я после этого… не мог ни с кем фотографироваться. Не мог ни с кем переспать, потому что боялся… что меня снова обманут, снова продадут… А ты жил себе спокойно, и знаешь чё? Ты заслужил этого — что убил свою подружку. Такой вот ты друг, такой вот ты козёл и гнида. Только её жалко, она не была ни в чём виновата.       Всё было так, как говорил Остап.       — Знаешь, почему я не избавился от тебя, хотя так хотел? — Гена посмотрел на Остапа. — Потому что это было бы слишком просто. Ты бы даже не страдал. Ты бы ничего не почувствовал! А я так не хотел. Хотел, чтобы ты страдал так, как я, и я буду продолжать над тобой издеваться, а когда надоест… я избавлюсь от тебя.       Гена кивает. Он сам виноват. Выбрал свою безопасность вместо чувств, которые испытывал на самом деле. И Остап поступает правильно, что мстит.       Может, хоть так одному из них станет легче? Хоть так кто-то из них будет счастлив своим выбором?       Гена на это очень надеется.       Утром они едят сухой завтрак. Остап выглядит измученным и затравленным, будто не он обещал расправиться со своим страшным кошмаром. Он смотрит, как Гена ест, и плюёт:       — Так и хочется тебе в тарелку нассать.       Гена проглатывает ложку и пододвигает к нему тарелку.       — Если хочешь…       — Блядь, не хочу! — возражает Остап. — И ты совсем согласен, да? Чтобы я тебя ненавидел и пользовался тобой?       — Так я ведь… Больше ничего не могу сделать. В прошлое не вернуться. Что бы я для тебя ни сделал, этого не будет достаточно, чтобы загладить вину. Потому что… я тебя ранил. Сильно и глубоко, и поэтому… я тоже не вижу другого выхода из этой ситуации. Око за око. Зуб за зуб… мою жизнь за твою.       Остап смотрит на Гену, и Гена только одним словом может описать его эмоцию — пасмурная. Серая, тяжёлая, готовая разразиться дождём и затопить Гену, который считал, что заслуживает наказания за все свои ошибки.