На краю тишины

— Тебя что-то тревожит, мой дорогой Гимли? Я чувствую это. Ощущаю каждой частичкой своей бессмертной души, и тревога эта передаётся мне, не давая свободно дышать. Скажи мне, милый друг, что гложет тебя и омрачает твои мысли? Что бы это ни было, я всегда готов помочь тебе, если мне это посильно. Они решили остановиться на привал и даже развести костёр, посчитав, что орков поблизости нет и они не привлекут их внимание. Пока хоббиты, Арагорн и Леголас грелись у огня и рассказывали разные жизненные истории, Гимли отошёл от них в тень деревьев, надеясь в тишине привести мысли в порядок. Но Леголас, давно заметивший, что с его другом что-то не так, решил пойти за ним и всё-таки прояснить, что же является причиной такого странного поведения гнома. Гимли не удивился такой проницательности эльфа. В конце концов, за время похода они действительно сблизились и даже, можно сказать, стали хорошими друзьями. С каждым днём они узнавали друг друга всё больше, и отношения их становились всё теплее. Гном сам не до конца понимал причину своих душевных терзаний. Что изменило его привычный уклад жизни, заставив мир перевернуться с ног на голову? Откуда в душе зародились ростки чувств — необъяснимых, неизведанных ранее, таких приятных и одновременно причиняющих боль, страх и неловкость перед другом? А причина стояла напротив, удивлённо и обеспокоенно взирая сверху вниз и ожидая объяснений, которых у гнома не было.   Такой чистый, светлый взгляд ясно-голубых глаз, который обычно заставлял сердце стучать быстрее, а на губах появляться тёплой улыбке, сейчас будто старался залезть под кожу, заглянуть в саму душу, найти ответы на ворох волнующих вопросов. А ещё во взгляде была робкая, почти невидимая — настолько, что Гимли даже показалось, будто он всё себе придумал — надежда…   Когда это началось и как сам гном умудрился этот момент упустить?   В какой момент спесивый, грациозный и совершенно недоступный эльф стал центром его внимания? Почему он так часто стал ловить себя на том, что постоянно ищет своими глазами взгляд других, небесно-голубых глаз? Как этот ушастый, долговязый эльф смог пробраться к нему в голову, не желая покидать мысли, уютно там устроившись? --- И что самое страшное — гном стал замечать, что во время битвы не может сконцентрировать внимание на противнике. А всё потому, что голова его была заполнена мыслями об этом чёртовом эльфе, и больше всего в такие моменты он желал, чтобы белобрысый, длинный парень вышел из этой бойни живым и невредимым.   Он старался не выпускать его из поля зрения, ловил ответный, взволнованный взгляд, который быстро возвращался к противнику, и, только удостоверившись, что друг справляется сам, через силу возвращал своё внимание к врагу перед собой.   Эльф стал его проклятьем. Он будто не выходил из головы даже на перерыв с трубкой. Хотелось всегда его видеть, чтобы он был рядом, хотелось защищать, прикрывать собой, прижиматься теснее к твёрдой, пахнущей свежестью и чем-то лесным спине и согревать в объятиях холодными, звёздными, кромешно тёмными ночами.   Он сошёл с ума.   Это единственное объяснение, которое мог дать Гимли своим мыслям и чувствам, страшным ровно настолько, насколько сладким.   Хотя на самом деле он и сам давно допускал мысль о том, ЧТО заставляет его смотреть на лесного принца как на наивысшее сокровище и хотеть защищать его, как дракон защищает своё драгоценное золото.   Но мысль эта казалась такой запретной и пугающей, что даже просто допускать её казалось противоестественным и недопустимым.   Любовь.   Гномы любили свои сокровища. Гномы любили мастерить, создавать, творить красоту из камня. Они любили выпить. Любили чувство победы при поражении врага. Гномы любили плотские утехи с благородными, пышногрудыми гномками.   И Гимли, как настоящий гном, любил всё то же самое.   И ещё, видимо, одного златовласого и совершенного во всех отношениях Эльфа.   Эльфа, до которого ему никогда не дотянуться, как и до далёких, манящих своей красотой звёзд на чёрном полотне ночного неба.   Тишину леса разорвал тихий, почти шепчущий голос, вырывая гнома из гнетущих и запутанных мыслей.   — Гимли, прошу...   Гномы влюбляются лишь раз — и затем проносят эту любовь до конца своих дней.   Гимли не мог поднять взгляд на Леголаса. Не смог заглянуть в эти добрые, такие любимые глаза, предстать перед ним голым, слабым, уязвимым, корящим самого себя за недопустимые чувства к другу, соратнику.   Эльфу.   Он круто развернулся на пятках и почти побежал в противоположную от костра сторону — как можно дальше от этого тихого, просящего голоса.   Спину прожигал ошарашенный взгляд.   Он сбежал. --- Сам не зная, сколько времени он бежал и как далеко уже находился от лагеря, гном остановился и опёрся ладонями о колени, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Только сейчас он осознал, что всё это время бежал без остановок и не оглядываясь назад.   Осознание того, что он только что так глупо убежал от своего друга, не сказав ни слова, не объяснив причину странного поведения, ударило резко и безжалостно, вызывая горький, горячий стыд.   Хотелось упасть на землю, свернуться калачиком и рвать волосы на голове от чувства собственной никчёмности.   Он — благородный, смелый воин, готовый отдать жизнь за правое дело без тени страха и сомнения, — а вот теперь безвольно сбежал от друга, пытаясь скрыться от своих чувств и мыслей.   От собственных дум хотелось бежать дальше, заткнуть уши, как-то спрятаться, но куда можно убежать от собственной головы? От собственных чувств, которые рано или поздно всё равно вырываются наружу — иногда так резко, что хочется под их тяжестью уйти глубоко под землю.   Сквозь шумное дыхание и бесконечный поток навязчивых, самобичующих мыслей он услышал плеск и шуршание воды. Где-то поблизости была речка.   Он пошёл на звук, желая умыть пылающее лицо леденящей водой и надеясь, что шум течения заглушит его тяжёлые думы.   Упав на колени перед журчащим потоком, он опустил руки в холодную воду, зачерпнул её и опустил в чаше из ладоней лицо. Спустя какое-то время его мысли стали проясняться. Казалось, быстрая вода вместе с собой уносит все его тревоги и переживания.   Он встал и отошёл к ближайшему дереву с большими корнями, выглядывающими из земли. Тяжело опустившись под ним и облокотившись спиной о твёрдый ствол, он с облегчением вздохнул.   Сидя на земле, он считал каждый свой вдох, делая медленный выдох, концентрируясь на этом простом действии, вслушиваясь в то, как воздух проникает в лёгкие и как покидает их. Слушал шуршание воды — и все страхи уходили на второй план, а на их место медленно приходило хрупкое умиротворение.   Возможно, он сидел так всего пару минут, а может, прошёл уже не один час. --- Он чувствовал, что уже не один. За ним наблюдал немой зритель. И только одно существо на многие мили вокруг могло подойти к нему настолько тихо, что он не услышал ни малейшего шороха — лишь почувствовал внимательный взгляд. Однако он не внушал тревоги: гному не было некомфортно под пристальными, изучающими глазами.   Ему не хотелось открывать глаза или что-то говорить. Было страшно, что лишним звуком или движением он спугнёт хрупкое равновесие, которое с таким трудом пытался в себе восстановить.   Не столько услышал, сколько почувствовал, как Леголас опустился рядом с ним, вплотную прижимаясь к его боку. Он вздрогнул от этого контакта, почувствовал, как по телу пробежал рой мурашек, но сил отодвинуться в себе не нашёл.   Какое-то время они сидели молча. Тишину этого волшебного мгновения нарушил мягкий голос:   — Ты не один блуждаешь по лабиринтам своего разума в попытках найти причины своих чувств. Не ты один тонешь в этой странной нежности к тому, кто должен быть для тебя не больше, чем напарником в бою.   Леголас говорил шёпотом, словно опасаясь спугнуть его.   — Не ты один боишься своих чувств и в то же время ничего не можешь с ними сделать.   Гимли всё же открыл глаза, смотря на эльфа в немом шоке. Что он говорил? Что он имел в виду?   Леголас грустно ему улыбнулся. Мягко положил тёплую ладонь на руку гнома, покоившуюся на земле между ними.   — Мы могли бы попробовать не бежать от этих чувств. А принять их. Мы вместе. Ты и я.   Его взгляд был таким нежным и успокаивающим, что от него в груди что-то тёплое разливалось и заполняло всё тело. В нём было столько открытой и чувственной любви, что Гимли не понимал, как он мог не видеть её раньше. Как он мог быть таким глупцом, чтобы не заметить, что не он один тонет в этой лодке?   А ещё в его взгляде был страх — и трепетная надежда.   Разве мог Гимли перед этим устоять?   Он перевернул свою руку, находящуюся в клетке длинных пальцев Леголаса, и переплёл их со своими.   Внутри, в районе живота, робко запорхали крылья бабочек. Когда он почувствовал ответную, крепкую хватку на своей руке, его охватило абсолютное, всепоглощающее счастье.