Боря и Лёва

Дверной звонок безмолвствовал. Хотя должен был издавать хоть какие-то звуки. Иначе зачем приклеена написанная аккуратным почерком таблица с фамилиями жильцов и соответствующих количествах звонках. Коммуналка была небольшой, всего на четыре семьи. Поняв, что звонок стал анахронизмом или принял обет молчания, раздался более надежный в отличие от всяких технических устройств, стук в дверь. Из-за двери, на которой ещё сохранилась овальная металлическая пластина, не раздавалось ни звука. - Может, всё зря,- сказал мальчишеский голос, в котором явно угадывался южное происхождение,- все равно среди жильцов нужной фамилии нет. -Отставить нытьё, - ответил такой же голос, - мы же и не думали, что всё будет так просто ...Наверное, все на работе, надо будет вечером зайти... Ребята спустились по парадной лестнице и вышли на оживлённую улицу. Прошли в пыльный двор с чахлой пожухлой травой. В одном углу двора была свалена небольшая куча песка, возле которой возилось несколько малышей. По центру, на вытоптанном пятачке две девочки крутили скакалку, а третья, стриженная под гребёнку, ловко и практически малозаметно перепрыгивала через быстро крутившуюся верёвку. - Девяносто семь, девяносто восемь, девяносто девять, сто! - громко отсчитывали девчонки. На цифре "сто" стриженная резко выпрыгнула в сторону и громко закричала: - Это легкотня! Сейчас с двумя прыгалками давайте! Пользуясь, что девчонки сосредоточено стали тренироваться крутить две веревки во встречном направлении, а стриженная поправляет ворот самодельной матроски, мальчишки подошли к прыгунье. - Девочка, ты с этого дома? - начал более решительный брюнет. Девочка с любопытством взглянула на двух рослых загорелых мальчишек в полосатых футболках. - А вы зачем интересуетесь? - Ищем одного знакомого,- парнишка белозубо улыбнулся. - Я здесь всю жизнь живу, вам кто нужен, из какой квартиры? - девочка явно попало под очарование. - Из четвертой не знаешь, Звонаревы не проживают? - В четвертой таких точно нет, я сама там живу. Знакомая какая-то фамилия...- взгляд девочки стал задумчивым. - На вашей двери табличка висит...- подсказал юный южанин. - А, так это бывший жилец, еще при царе жил. Наверное, помер, или в Париж сбежал, буржуй, недобитый элемент, - глаза девочки подозрительно сузились,- а зачем ищите? - Сама ты несознательный элемент, зачем почём зря говоришь, почему сразу буржуй и в Париж. Может он инженером был? Родители когда будут, может они что знают? - разволновался темноволосый. - Мамка дома, сейчас провожу. Девчонка велела подружкам подождать, и пошла с ребятами к воротам. Быстро поднялась на второй этаж, перепрыгивая через низкие ступеньки. Подойдя к двери, сняла с шеи массивный ключ на шнурке, с усилием провернула его в замке и скрылась в темном и тихом нутре квартиры. Через несколько минут дверь вновь скрипнула и на площадку вместе девчонкой вышла полноватая миловидная женщина в халате. - Вот, мама, они про табличку и жильцов спрашивали. Женщина спокойно разглядывала юных визитёров: - А с какой целью, разрешите спросить, интересуетесь? - Дядька он наш родной. С самой германской никаких известий не было, не знаем жив или нет. Мама, сестра его, очень переживает, и тут такая оказия, оказались в Ленинграде на Спартакиаде. Ну и зашли узнать, - степенно выдал темноволосый. Соседка внимательнее поглядела на мальчишек. Задержала взгляд на втором, русоволосом. Открытый взгляд двух пар ярко-голубых глаз убедил её в правдивости рассказа. Да и зачем ещё кому-то интересоваться этими старыми подробностями. Придя к внутреннему согласию, неторопливо, нараспев начала отвечать: - Ну лет пять назад был жив... Мальчишки радостно взвизгнули: - Слышь, Лёвка, я так и знал, так и знал что он жив! - Вот мама то обрадуется! - перебивая друг друга мальчишки стали похлопывать друг друга по плечам, из глаз синхронно брызнули слёзы. Соседка, видя радость племянников, сама растрогалась. Подождав, пока ребята успокоятся от нахлынувшей радости, нараспев продолжала: - Табличку всё не снимем, красивая, нехай висит. Да, помню их, конечно, хорошие люди были. После Гражданской уже вернулись. Докторша с дочкой жила, даже орден имела. - А муж её? - Я так разумею, с мужем она в разводе была, приходил часто, иногда ночевал. А потом-то назначили её в какую-то тьмутаракань, куда Макар телят не гонял, и они и съехали. Ребята заметно приуныли. - А Вы не вспомните, куда именно? - брюнет просительно улыбнулся. - На Урал куда-то, точнее не скажу. - А муж её тут остался? - продолжал расспрашивать брюнет. - Я так думаю, что он тоже с ними рванул, уж больно он дочку свою любил. Чего ему тут жить бобылём то?, - при воспоминаниях о давних соседях лицо женщины удивительным образом помолодело, заблестели глаза. Видимо, личная жизнь героини войны была излюбленной темой обсуждения коммунальных кумушек. Малолетней прыгунье давно наскучила непонятная болтовня и она убежала ставить очередной дворовой рекорд. - А внешность его не помните? Мамке хоть расскажем. - Как не помнить. Высокий такой каланча, здоровый, хоть и худой, хромал сильно. Ну и глаза ваши семейные, - соседка ещё раз внимательно оглядела притихших и отчего то смутившихся пареньков. - А письма приходили какие-нибудь? Наша мама писала,- очередной вопрос любопытного мальчишки. Соседка отрицательно покачала головой. - Ох, почта так работала, никакой надёжы на нее не было. Что-то приходило, возможно, не помню.Там хлам бумажный ещё от них какой-то остался, в спешке собирались, руки не поднялись выбросить, может заберёте? - Конечно! Женщина проводила их до дровяного сарая. Внутри, в дальнем углу были свалены какие-то книги. - Вот, муж сжечь хотел в печке, заместо дров, а я не дала,- женщина громко зевнула,- забирайте, если что нужно, только дверь закройте потом на щеколду. Сделав несколько шагов, она вспомнив, обернулась: - А вы хоть откуда, ребята? - Из Одессы... - Ну и что теперь с этой библиотекой делать? Домой везти? - Ты, Лёвка, ей-богу, какой-то нытик,- Боря поставил две пачки книг, перевязанные бечёвкой на парковую скамейку. Лёва тоже примостил две свои пачки рядом и присел. - Я не нытик, я реалист,- Лев растирал красные следы от бичевы на ладонях,- сейчас в общежитие приедем, тренер и спросит, чего это мы вместо подготовки к завтрашнему старту сбором макулатуры занимаемся? Что ответим? Наследство нашли? Борис развязал одну стопку и стал перебирать книги: - Давай как у Конан Дойла. Нужно проанализировать ситуацию. Включим дедукцию. Я буду как Холмс, а ты доктором Уотсоном. Лёвка согласно кивнул: - Как обычно. Борис заинтересовался каким-то справочников и стал перелистывать его с явным интересом: - Смотри, справочник фотографа, экспозиция, выдержка, проявка. Дефицитная вещь, я оставлю. - У нас фотоаппарата нету, зачем тебе справочник?- удивился Лёвка,- к тому же, он небось устарел уже, это же дореволюционная книга. -Много ты понимаешь...- начал Боря, как вдруг пораженно замер.- Лёва, смотри, дрогнувшим голосом позвал он. Нервно подрагивающимися длинными пальцами он вытащил вставленную между страниц небольшую картонку. Лева быстро подошел к брату. С небольшой фотографии на них смотрела молодая темноволосая девушка в кимоно и замысловатой прической. - Это же ... Это же мама...Какая молодая... Красивая... Боря первый вернул себе самообладание: -Только ради этой фотографии стоило забрать весь этот хлам. Надо все книги перебрать, может еще ещё что- нибудь найдется. Братья стали лихорадочно перелистывать книги. Но кроме пригородных железнодорожных билетов, черновиков с какими-то расчетами и обрывков каких-то чертежей, ничего не находилось. Перебирая страницы какого-то технического учебника Лёва нашел сложенный вчетверо лист. Развернув, он присвистнул: - Ого, похоже на черновик письма. "Наденька, любимая, жить без тебя невозможно, постоянно думаю о тебе, вспоминаю каждый миг наших встреч. Такая мука быть в дали...", фу, пошлость несусветная. Какой-то слюнтяй писал... Подошедший Боря вырвал лист: - Между прочим, это же наш отец нашей маме писал, имей уважение. Давай рассуждать, а то уже возвращаться надо, а там не поговоришь. Что мы имеем. Первое. Мама с отцом любили друг друга, раз мы родились, возьмем за аксиому, это раз. Маме сказали, что он умер. Но ошиблись, раз после войны он был жив и относительно здоров. Это два. И он развёлся с женой. Это три. И скорее всего он уехал на Урал. Это четыре. - И живет там себе спокойно, и о нас с мамой даже не вспоминает,- с горечью сказал Лёвка и сплюнул на выщербленную скамейку. Боря в раздумье взлохматил свои и не без того лохматые волосы. - Но почему же он нас не искал? Или не нашёл? Если так любил и скучал, то почему не приехал? - И почему он к дочери своей на Урал рванул, а не нас искать? - ревниво спросил Лёва. - Вот найдём и спросим со всей строгостью, - хмуро ответил Боря. - И шо за падла этот, шо гутарил маме, что он от тифа загнулся? - продолжил Лёва. - Расстрелял бы его как контрэлемента! Хорошо, что получилось проверить... Боря молча смотрел на брата. Потом взлохматил свою шевелюру и весело сказал: - Да, не зря напрасились на соревнования, а то бы этих улик не нашли и так бы и думали, что нас аист в капусту сбросил. Давай, соберем уже все книги и поедем, еще с пересадкой ехать, а то тренер нам устроит Варфоломеевскую ночь. - Эй, братья - разбойники, подойдите,- добродушный тренер Иван Ильич подозвал братьев перед отбоем.- Завтра на соревнования репортёр с фотокором из "Физкультуры и спорта" приедут, нашу команду возможно тоже поснимают, если достойно выступим. Вас тогда в первую шеренгу поставим. Белые майки, черные трусы, умные лица. Давайте, не подведите родное спортобщество! Уже лёжа на жёстких матрасах в большой общежитской спальне, братья продолжали взбудораденно переговариваться. - Представь, Борька, если нас напечатают и наш отец прочтет журнал где-нибудь в другом городе, и узнает, что мы живы, и найдёт нас. Представляешь, как всё может сложиться здоровски! - возбуждённо шептал Лёва. - Не представляю, крайне маловероятно, даже если и напечатают, то на этих фотографиях себя не узнаешь. А он нас вообще в глаза не видел - рассудительно ответил Борис, - давай лучше подумаем как самим найти его. - О, знаю, надо объявление в газету подать! - Лёвка аж присел на кровати от накатившего возбуждения. - Да, точно! - подхватил Боря и тоже присел. - Ну всё, замётано, завтра ... -Эй, братья, дайте спать, черти полосатые, кончай базарить всю ночь напролёт,- раздалось с другого конца комнаты. Братья замолчали, но знаками показали друг другу, что думают о слишком ушастом крикуне. Молодой конструктор Семен Карпов увлекался футболом, лыжами и даже буржуазным теннисом. Особыми спортивными достижениями, выше чем участник заводских соревнований, он похвасться не мог, но это не мешало ему считаться спортсменом-любителем и выписывать журнал "Физкультура и спорт". Вот и сейчас, в обеденный перерыв, он читал в свежем выпуске центральную статью про всесоюзную студенческую Спартакиаду в Ленинграде. Молодая копировальщица Ниночка подошла к Семену и кокетливо замурчала: - Трварищ Карпов, что же вы такое интересное читаете? - Да вот, нашли о чем писать, братья, перворазрядники по шахматам и боксу. Даже фото на всю страницу напечатали,- Семен вздохнул с заметной завистью. - Дайте взглянуть, - заинтересовалась Нина,- и схватив журнал начала зачитывать вслух: "Представители сборной Украины, воспитанники спортобшества "Спартак" Одессы, братья Акинфеевы" . Да, симпатичные, ничего не пропишешь! Эх, жалко Одесса далеко, я бы с ними в кино сходила. Брошенный Ниночкой снаряд попал в цель и Семен с Ниной вышли в заводской садик договариваться о вечернем походе в клуб. К забытому на столе журналу нетвердым шагом, заметно прихрамывая, подошел ведущий конструктор средних лет с заметной офицерской выправкой. Тяжело сев на стул, взял журнал и бегло взглянул на раскрытый разворот, стремительно побледнел, завалился на бок и с грохотом упал на дощатый пол. Техник второго разряда Ермакова пронзительно закричала: - Нашатырь, надо нашатырь дать, человеку плохо! Началась суматоха. Ермакова оказалась самой подготовленной, подбежав к лежащему инженеру, сунула ему под нос ватку с нашатырем. Пришедшему в себя конструктора разрешили два дня отлежаться. Под шумок прихватив с собой журнал, Сергей медленно побрел домой. На пол пути он передумал возвращаться в свою холостяцкую квартиру и повернул к переговорному пункту. Постепенно свежий воздух взбодрил инженера, и до переговорного пункта он дошел уже твердым шагом. Пока ждал соединения с нужным абонентом, прочитал коротенькую статью про одесских спортсменов, предварительно положив под язык таблетку валидола. Рассмотрел фотографию, обвел загрубевшим пальцем лица парней и тяжело вздохнул. Левый бок стянуло тупой болью, и Звонарев закинул вторую таблетку валидола. Постепенно успокоившись, стал глубоко и размеренно дышать. Из уголка глаз скатилась незамеченная слеза. В пункте было малолюдно, сказывался разгар рабочего дня. Наконец, Звонарева позвали в кабинку. Плотно закрыв за собой дверь, он взял тяжелую телефонную трубку. - Борис, здравствуй. На другом конце ответили басом: - Сергей, что случилось? Звонарев присел на маленькую скамеечку в кабинке. - Не знаю с чего начать,- признался Звонарев,- сердечный приступ был час назад, аж со стула свалился, отпустили домой отлежаться. -Так чего же ты не лежишь? - встревожился Борейко. - Не переживай, сейчас пойду. Вечером тебе перезвоню, хочу с тобой Спартакиаду студенческого спорта обсудить. - Дружище, ты головой стукнулся, когда падал?! Какая Спартакиада? Или ты шутишь? - обеспокоено спросил Борейко. - Я не шучу, - раздельно произнес Звонарев, - ты же пенсионер, делать тебе всё равно нечего, купи журнал "Физкультура и спорт" за июль, это важно. Вечером обсудим. Отбой! Холодное уральское лето уже начало золотить деревья, но день был по летнему ясный. Не обращая ни на что внимания, погруженный в свои воспоминания и размышления, Звонарев на автомате брел к домам ИТР. Поднявшись в свою скромную однокомнатную квартиру, где главным предметом интерьера были книжные полки, Звонарев прилег на жесткий диван с высокой спинкой, обтянутый черным дерматином. Первый порыв, броситься к своим главным сокровищам, её письмам и уцелевшим фотографиям, Звонарев отмёл. Зачем? Он и так прекрасно помнил её лицо, каждый день он воскрешал её облик в памяти, обращался к ней, разговаривал, обсуждал каждый прожитый день. Он прикрыл глаза, боясь слишком безоглядно поверить невероятному совпадению, поразительнейшей удаче, мимолетной надежде на призрачное счастье. Хотя, нечто подобное, уже случалось, на германском фронте, в санитарном поезде. Неужели судьба так милостлива к нему, что посылает такие совпадения, или наоборот, судьба-злодейка, что разлучает его с любимыми? Нет, не надо гневить судьбу, всё таки она щедра на столь удивительные встречи. А если после этой невообразимой мясорубки, череды эпидемий, голода, разрухи, вопреки всему, окажется , что тогда произошла чудовищная ошибка, это поистине будет подобно величайшему чуду. А вот достоин ли он подобных чудес, это вопрос. За всю свою трусость, нерешительность, за то, что не удержал, не сберёг, потерял, ему даётся последний шанс. Всё исправить, наверстать упущенное, конечно он уже не сможет. Но, главное, чтобы это оказалось правдой, что эти два мальчика...Звонарёв не смог дальше раскручивать спираль мыслей, слишком горькой была бы правда обрушившихся надежд в случае ошибки. Начали сгущаться летние сумерки. У соседей за стеной заигралал репродуктор, захлопали двери, где-то раздался звонкий женский смех, потянуло запахом разогреваемой пищи, папиросным дымом. Звонарев решительно встал с дивана, нахлобучил кепку , накинул пиджак и прогулочным шагом направился к переговорному пункту. По пути встретился с возвращающимися с работы коллегами и уверил их в своем сносном самочувствии. Первый звонок был на местный дочери. Звонарев опасался, что Надюшка как дежурант будет в своей больнице, но к счастью абонент ответил. - Надюша, доченька, здравствуй! - Папочка, как хорошо что ты именно сегодня позвонил! - звенел родной голос,- завтра меня отправляют на помощь в Белогорскую больницу на месяц, пока их врач руку сломал. Представляешь, я сама буду роды принимать и оперировать, так страшно! Мама меня успокаивает, конечно, а я боюсь. Но с другой стороны, я же не одна буду, местный врач мне всё равно помогать будет. И мама, и дядя Саша всегда подскажут. Вот! Я так ужасно соскучилась,- тише добавила Надюша,- когда мы снова встретимся, папуля? - Надюша, как раз через месяц и увидимся, а пока отгулы накоплю. Я тоже по тебе соскучился, котёночек. - Муррр, - Надюша явно старалась сдержать слезы,- всё равно ты пиши мне, мама адрес скажет, иначе я с ума сойду. - Не плачь красавица при мне,- пропел Звонарев, который был готов уже сам пустить слезу,- всё будет хорошо, ты у нас большая умница, мы с мамой гордимся и любим тебя. Распрощавшись с дочерью Звонарев заказал междугородний. В этот раз ответили сразу. - Сергей, ты чего, решил в ребусы поиграть? Ну нашел я этот журнал, прочитал. Ты на сколько минут разговор заказал? -Я сегодня шикую, на десять. - Ого, не узнаю скромного итээровца. Звонарев молчал, не зная с чего начать. Наконец решился: - Скажи, Борис, тебе ничего в глаза не бросилось, из фотографий, например? - Новый спортивный мотоцикл? Опытная модель, конечно, но весьма любопытная... Сергей поморщился: - Нет, не техника, люди. - Ну вот пловчиха брассом очень симпатичная... -Угу. А про Спартакиаду читал? - Москва победила, Ленинград второй. - Так десяти минут точно не хватит. Страницу семнадцатую открой. Что видишь? - Двое парнишек, ага, братья, ну подумаешь, занимаются и шахматами и боксом, тоже мне невидаль, у нас в училище... - А о внешности их что можешь сказать? - задал очередной наводящий вопрос Звонарев. - Ты к чему ведёшь, всё в толк не возьму? - Опиши мне их внешность! - не сдержавшись, рявкнул Сергей. - У тебя, что уже маразм начинается? Вроде молод ещё... - Боря, я сейчас брошу свою работу, сяду на поезд и приеду к тебе в Новороссийск, если ты прямо не ответишь, - Звонарев уже кипел. - Видно ты основательно головой стукнулся. С чего вдруг тебя на мальчиков потянуло? Для дочери жениха выбираешь? Зелёные совсем. Ну ладно-ладно, не бесись. Два молодых парня, хоть и написано, что братья, но не похожи. Один такой чернявый, типичный южанин. А второй скорее блондин. — Никого не напоминают? - Ты думаешь, я всех в лицо помню, с кем служил и кем командовал, да ещё курсантов в училище прибавь. Да и снимок нечёткий, плохо видно. - Хорошо, а теперь прочитай их фамилию и город. - Акинфеевы, Одесса... Распространенная фамилия, сколько их в той Одессе...Нет, ни о чем не говорит. Звонарев и не предлагал, что та, кто была его незаживающей раной, его оголенным нервом, для ближайшего и старейшего друга оказалась пустым звуком. Прокашлялся. Вздохнул. Тихо выдохнул: - А Риву-Надю Акинфееву ты не помнишь? - А при чем тут она? Звонарев опять вздохнул. Предстояло перейти к самому щепетильному. - Борис., если ты до сих пор стоял, сядь. Помнишь, осенью пятнадцатого, на фронте наш дивизион стоял по соседству с эвакогоспиталем, где она была сестрой? У нас была... связь. А осенью шестнадцатого, я узнал, что она родила... Наступившую тишину прорезал резкий голос телефонистки: - Время закончилось. По инерции прослушав минуту короткие гудки, Звонарев вышел из кабинки. В дверь тут же прошмыгнула какая-то девица в берете. Заплатил за еще один вызов и снова стал ждать своей очереди. Наконец он вновь оказался в переговорной. - Ты в старых грехах чего решил покаяться, - начал сразу Борейко,- я не поп, отпускать их не буду. - Свои грехи я и сам себе не отпущу. Тебе не кажется... Ты не считаешь,- Звонарев наконец набрался решимости произнести заветные слова,- могут они быть моими..., - Звонарев судорожно сглотнул,- моими сыновьями? - Что, сразу оба? - не понял Борейко. - Да.., - сквозь ком в горле выдохнул Сергей. На обоих концах провод повисло напряженное молчание.. Наконец Борейко заговорил: - Я тебе нотации читать не буду, сам не ангел, не в институте благородных девиц были. Поразительно! Ты на эту Риву еще в японскую заглядываться начал и на германской всё-таки переспал? Ты поэтому с Варей развёлся, так? Не узнаю тебя, не ожидал. Разочаровал ты меня, разочаровал ... Ты уверен, что она от тебя родила? Она всё-таки... Звонарев задохнулся от возмущения: - Не смей так... - Ладно, предположим,- примирительным тоном продолжил Борейко. - И что было дальше? - Буду краток. Без животрепещущих подробностей. В другой раз расскажу. В общем, я узнал, что она родила двух мальчиков. Посылал ей деньги. До ноября семнадцатого переписывались. Детей назвала Борей и Лёвой. Я обещал, что после демобилизации приеду за ними и буду жить с ними, даже если Варя развод не даст. Потом ..., - голос Звонарева дрогнул,- в общем, смог попасть в Одессу только в двадцатом, и не нашел их. Вообще, никаких следов, как сквозь землю провалились. В госпитале сказали, что умерли... И вот сегодня... Повисло тягостное молчание. У себя в пустой квартире в Новороссийске Борис Дмитриевич еле слышно сказал : - Знаешь, Звонарев, если бы я своими собственными руками не закрыл глаза моей Оли и не мастерил бы сам детский гроб для Петруши, и была бы малейшая вероятность, что они..., - и грузный, немолодой комполка зарыдал. Повинуясь давней традиции Звонарев решил нарисовать Надюше картинку. Взяв отточенный карандаш и белый лист бумаги нарисовал избушку из огромных бревен, к избушке приделал табличку "Больница", вокруг несколько разлапистых сосен и деревьев с огромными кронами. Дальше взялся за семейство зайцев. Нарисовал толстого смешного зайца-отца в очках и галстуке, зайчиху-мать в шали и трех маленьких зайчат. Снизу сделал подпись: Семейство длинноухих спешит на прививки. Принялся за письмо. Письмо получилось короткое, но воодушевляющее. Так, со старшим зайчонком разобрался. О младших зайчатах он и так думал постоянно. Опять бессонная ночь. Нет сил сидеть в четырёх стенах. Хочется что-то делать, действовать, хватать билет на поезд и ехать в Одессу. Найти мальчишек, выяснить судьбу их матери. Боже мой, неужели счастье было так возможным, а он его проворонил, так быстро сдался, опустил руки, поверил чужим безразличным словам. Может надо было быть более настойчивым, решительным, упрямым. Без него выросли дети, Наде выпало одной растить их в самое трагичное время. Захотят ли они после этого с ним знаться, нужен ли он им? Может Надя нашла достойного человека, который заменил мальчикам отца. Ну что ж, он будет только рад, если у Нади есть опора, надежное и сильное плечо. Но он должен всё выяснить, иначе жить не сможет. Настала пора действовать, перестать себя жалеть. Все прошлые знаки судьбы он проморгал и продолжает жить лишь по инерции. Надо брать все в свои руки. И если Надя и мальчики живы, он должен это выяснить. Заводской гудок прогудел как обычно в шесть утра. Опять до внутреннего зуда хотелось увидеть Надю, крепко обнять и поцеловать её и мальчишек. Стать им если не отцом, то хотя бы другом, старшим товарищем. Лишь бы были живы... Лишь бы разрешили, дозволили. И совершенно неважно, как выглядит Надя, как она изменилась за эти тяжёлые годы, какой отпечаток наложили они на нее. Но всё это бессмысленно, если он ошибся, принял желаемое за действительное. Взращённая надежда начала осыпаться огромными бетонными блоками. Как он позволил себе поверить, предаться спасительным мечтам, попасть в плен несбыточных надежд? Даже не смог удержать в себе эту эйфорию и выплеснул её на старого друга. Элементарная математика. Парням на фотографии лет шестнадцать - семнадцать. И этот факт начисто разбивал всю построенную конструкцию, делал её иллюзорной и мнимой. Его сыновьям должно был только пойти тринадцатый год. Прения подходили к концу, скоро можно будет покинуть душную аудиторию, выпить стакан горячего чая и наконец то пойти домой. Направление было чужое, но из-за солидарности к интересам мужа пришлось после "своего" хирургического заседания остаться и на венерологическое. Проблематика докладов была скорее социальной, чем медицинской, и все докладчики сходились в важности профилактики. Прения были на редкость эмоциональными и уже минут пятнадцать врачи выясняли, что заражение от незнакомки есть заражение от проститутки. Записав в протоколе о необходимости в детских консультациях ввести детского венеролога и упрочнить связь с врачами других направлений, председательствующий профессор Розентул объявил заседание закрытым. Варвара Васильевна с облегчением вздохнула и с общим потоком вышла из аудитории в широкий больничный коридор. Издалека кивнув мужу, который с увлечением рассказывал что-то молодому врачу Шульману, Варвара двинулась в сторону хирургического отделения. Поднявшись на второй этаж, прошлась по гулким коридорам, по пути здороваясь с коллегами и ходячими больными в казенной одежде. Наконец, захлопнув дверь ординаторской, налила чай, разбавив его кипятком из титана, с облегчением сев на стул, стала пить горячий напиток маленькими глотками из стакана в простом подстаканнике. За соседним столом ещё сравнительно молодой, бритый "под Котовского" хирург Величкин заполнял истории болезней. Оторвавшись от заполняемых бумаг и отложив в сторону перо он немного подобострастно спросил: - Что интересного было, Варвара Васильевна? - Недопустимость оставления в брюшной полости посторонних предметов после операций,- незамедлительно ответила Варвара. Величкин сразу покраснел, поскучнел, состроил обиженное выражение лица и принялся за прерванную работу. Немного отдохнув, Варвара обошла с вечерним обходом своих пациентов, и убедившись в их удовлетворительном состоянии, пошла домой. Практически на выходе из больницы она столкнулась с секретарем главного врача, активисткой женсовета и комсомолкой Дуней Селиверстовой. - О, Варвара Васильевна, а Вы как раз мне и нужны, - закричала Дуня на весь больничный холл. - Письма Вам несу, от читателей. Несколько лет назад Варваре пришлось вместе с мужем выезжать на эпидемию загадочной кожной болезни в стойбища оленеводов, проживающих на севере области. В последствии поездка вылилась в серию очерков, которую после печати в местном медицинском журнале вдруг перепечатал столичный "Вокруг света". Изредка стали приходить на адрес больницы письма от читателей. В основном читатели благодарили за интересное и захватывающее повествование, интересовались творческими планами и желали дальнейших успехов. Варвара добросовестно отвечала на письма и уже задумывалась о новых очерках, уже на местном материале. Например, у нее так и чесались руки написать о вопиющем случаи, когда хирург "забыл" на операционном поле зажим. Взяв у громкоголосой Дуни несколько конвертов, Варвара вышла из больницы, вздохнула холодный воздух и быстрым шагом пошла по больничному саду, освещенному редкими фонарями. Дома ее встретила уже привычная тишина. Надюша уже несколько дней была в командировке в Белогорске. Переодевшись в домашнее, Варвара прошла ну кухню, ужин, завернутый домашней работницей Клавой в специальный "кухонный" тулуп, был еще горячий. Решив, что поужинает с мужем, Варя прошла в кабинет, и обложившись анатомическим атласом, учебниками и справочниками начала готовиться к завтрашней операции на пищеводе. Освежив в памяти ход операции, Варя закрыла глаза и мысленно встала за операционный стол. Но не успев начать, пришлось прерваться, пришел муж. Александр Петрович Трибунских, выпускник Военно-медицинской академии, а сейчас заведующий кожно-венерологическим отделением. Невысокий, крепкий, темноглазый и темноволосый Трибунских был полной противоположностью первого мужа Варвары Васильевны. Его широкоплечая фигура искрила здоровье и энергией. Пребывая явно в приподнятом после конференции настроении он пропел красивым баритоном: - Да здравствует мыло душистое, И полотенце пушистое, И зубной порошок, И густой гребешок! Это должно стать гимном нашего отделения, Варюша. Ну что, уже наметила, куда можно будет сходить в Ленинграде? - Саша, садись ужинать, - Варвара Васильевна начала накрывать на стол, - ты думаешь, что после курсов и встречи будет много свободного времени? Сомневаюсь, лучше ни на что, кроме пеших прогулок не рассчитывать. Я и ранее к театральной жизни была равнодушна, и сейчас не пойду сидеть в душных залах. - Ну как знаешь, - Александр Петрович принялся с аппетитом за борщ, - а то когда ещё такая оказия выпадет.... Через два дня супруги должны были отбыть в Ленинград на неделю, провести в нём долгожданный короткий отпуск. Трибунских подгадал отпуск к встрече выпускников своей альма-матер и курсов повышения квалификации. Таким образом, одним теплым ленинградским утром, выйдя из знаменитого в прошлом, но пришедшего в упадок "Англитера", Варвара Васильевна принялась бродить по когда-то родным улицам и проспектам. Прогуливаясь по знакомым улицам, в голове воскрешались множество воспоминаний, и об относительно благополучной довоенной жизни, и о тревожной во времена империалистической, и о полного трагизма Гражданской. Вот по этой улице она бежала на учёбу в Женский Медицинский институт, вот в этом парке она с мужем и дочерью гуляли по воскресеньям, с этого вокзала она провожала мужа на германский фронт, а затем уже и сама многократно с санитарным поездом отправлялась в прифронтовую полосу...Незаметно для нее самой она оказалась у бывшего доходного дома, где прожила почти семнадцать лет своей прошлой жизни. Повинуясь внезапному импульсу, зашла в прежде родное парадное. Сколь ко раз она ходила по этим ступеням...Старорежимная медная дощечка до сих пор сообщала, что в этой квартире живет инженер Сергей Владимирович Звонарёв. Варвара стояла перед дверью своей старой квартиры, не решаясь постучать. Набравшись решимости, она постучала по тёмному дереву... - Варвара Васильевна! - удивлению прежней соседки не было предела. - Какими судьбами?! - В командировку приехала, решила зайти, - Варвара была рада встретить знакомое лицо. - Да что же мы на пороге, - спохватилась соседка, - заходите, заходите, чай попьём, я как раз со смены вернулась, чай поставила. Сидя в бывшей детской, и держа в руках свою же старую, выщербленную с одной стороны чашку, Варвара с искренним интересом слушала последние за пять лет новости, которые произошли в её бывшей квартире. - Ах, Варвара Васильевна, я до сих пор вспоминаю, как Вы мне с Нинкой помогали. Если бы не Вы, не прыгать ей теперь через скакалку..., - глаза соседки затуманились, по доброму полному лицу, как на пруду, прошла лёгкая рябь. Посидев немного, Варвара стала прощаться. Уже спускаясь по лестнице, её окликнула спохватившаяся соседка: - Совсем забыла!.. Догнав Варвару на выходе, соседка запричитала: - Варвара Васильевна, заболталась я с Вами, а про самое главное то и не сказала... Чуть не забыла, совсем из головы вылетело, ну как же так... Варвара нетерпеливо перебила: - Маруся, да что случилось то? Что за переполох? - Племянники ваши давеча приходили!... - Племянники?! - несказанно удивилась Варвара, это ошибка, нет у меня никаких племянников.... - Вот я балда, мужа Вашего бывшего, - соседка приприняла ещё одну попытку внести ясность. — И у него не было, он сирота, — твёрдо ответила Варвара, собираясь уже окончательно распрощаться с Марусей. Маруся не сдавалась, схватив её за рукав: — Ну как же! Двое парнишек! Смуглые такие, рослые, а глаза... глаза-то вашего мужа, вылитые! Говорили, мамка ихняя, сестра его, значит, очень уж волнуется... А они тут, в Ленинграде, на Спартакиаде, из Одессы приехали! — Из Одессы?! — силы внезапно покинули Варвару, и она в изнеможении прислонилась к стене парадной. Варвара сидела на гранитной лавочке и не замечала ни теплого летнего ветерка, ни шума большого города, ни многочисленных прохожих. Всполыхнувшая старая обида, ревность, горечь опять сдавили ей сердце. Слова соседки всковырнули корку с её души, опять она была той ранимой Варей, которую обожгло и раздавило признание мужа в измене. Как уж она любила своего Сергея... Даже, стыдно сказать, соблазнила наивного и нецелованного прапорщика, вынудив таким образом жениться. Но настоящая страсть в их семье так и не возникла. Настоящим центром семьи, её связующим звеном оказалась единственная дочь Надюша, вот кого Звонарёв любил со всем пылом своего сердца. Варваре отводилась роль матери обожаемого ребёнка и доброго товарища. Осенью шестнадцатого года, когда артиллерийский тяжёлый дивизион, в котором служил Звонарёв, оказался по соседству с санитарным поездом Вари, они наконец впервые за два года войны встретились. Но долгожданная встреча обернулась катастрофой. Ранняя тёплая осень, пронзительно голубое небо, они сидели на брошенном стогу в полупрозрачной рощице. Она вздыхала такой родной, и вместе с тем незнакомый, с нотами пороха, металла запах мужа, любовалась на его дочерна загорелое лицо, с невообразимо-голубыми глазами, чувствовала через одежду прикосновения его молодого сильного тела, и её обеспоенная душа на короткий миг получила долгожданное умиротворение. Тем неожиданнее и страшнее прозвучало признание Сергея. Он, с трудом подбирая слова и пряча глаза, отстранившись от нее прошептал: - Варя, прости... Варя, ещё не почуяв опасности, вопросительно подняла бровь. Сергей вдруг оказался перед ней на коленях: - Варя, прости, - повторил он более решительно, - я подлец! Ошеломленная Варя молчала, неотрывно смотря на мужа. Тот же, набравшись смелости вскинул на нее глаза, в них блестели слёзы: - Варюша, милая моя, хорошая, дай мне развод, прошу, - тихий голос Сергея прерывался. Варя окаменела. - Я провёл ночь с другой женщиной, она ждёт от меня ребёнка, - выпалил Сергей, пока решительность не покинула его. - Кто?! - только и смогла вымолвить Варя. - Ты её знаешь, это Надежда..., - забил последний гвоздь Звонарёв. О да, Варя хорошо знала эту Надежду, которая прежде звалась Ривой Блюм. "Звезда полусвета" Порт-Артура, содержанка флотского лейтенанта Акинфеева. Как же Варя ревновала к ней ещё тогда прапорщика Звонарёва! К Вариному счастью, осенью четвертого года Блюм крестилась в Надежду и обвенчалась со своим лейтенантом. Перед самой сдачей Порт-Артура Надежда овдовела, лейтенант погиб в морской пехоте на горе Высокой. Вернувшись в Россию, Варя это доподлинно знала, бывшая содержанка работала операционной сестрой в морском госпитале. С началом войны, по случайному совпадение, Надежда оказалась в санитарном поезде, которым руководила единственная Варина подруга Юдифь Блюменфельд. Варя ненавязчиво интересовалась жизнью бывшей соперницы и знала, что та внезапно ушла из поезда и вернулась в госпиталь в Одессе. Но то, что за этим стоит, она, естественно, не могла предположить и в страшном сне. В тот момент в душе Вари что-то умерло. Вернувшись в Петроград, она узнав у Юдифи подробности и одесский адрес Акинфеевой, стала периодически отправлять ей деньги. Потов в круговерти войны, революций, Гражданской, многочисленных потерь, эта боль притупилась. Объявившийся в восемнадцатом году Звонарёв, служивший военспецом, ещё раз попросил развод и получил его, благо уже был издан Декрет о семье. Даже с Варей он делился своей болью, что связь с Надеждой потеряна и он ничего не знает о её судьбе и о судьбе своих сыновей. Варя, не смотря ни на что, старалась его приободрить, вселить надежду, но понимала, что в хаосе разрухи, войны, эпидемий одинокая женщина с двумя малышами на руках не выживет. Понимал это и Звонарев. Но продолжал жить надеждой на чудо. Чуда не произошло. Немыслимыми путями он смог оказать в Одессе после установления советской власти. Но по прежнему адресу никого не оказалось. Соседи, в Морском госпитале, и в райсовете ничего вразумительного и утешительного сказать не смогли. Раздавленный и почерневший от горя, переболевший в дороге тифом, вернулся он в Петроград, где свалился от возвратного тифа. Смысла жить у него не осталось. Вопреки всему он выжил, но внутренний огонь его угас. Неужели, он тогда ошибся, и мальчишки вместе со своей матерью смогли пережить весь этот хаос? Варе было искренне жаль безвинных детей и даже их мать, которые оказались еще одними песчинками, сгинувшими в смерче гражданской войны. Звонарёв показывал ей карточку с детьми со смесью стыда и гордости. Она видела этих ухоженных малышей, поразительно похожих на отца, и сердце ее сдавливал обруч горечи и тревоги. И вот теперь... Надо непременно их найти! Но как это сделать? Варваре даже захотелось уже отбить телеграмму бывшему мужу, но испугалась, что он буквально сможет умереть от радости. А если след ложный?! Как там Маруся сказала, "синеглазые, как Ваш муж". Приняв решение, Варвара поправила орден на лацкане пиджака, и отправилась в райком. Иного пути она найти потерянных детей она не видела. Уже пять дней Варвара, как на работу, ходила в спорткомитет Ленинградского райкома. Благодаря ордену, дореволюционному большевисткому стажу и личному напору, она достучалась до бритой головы руководителя. Сказав полуправду, что ищет своих потерянных племянников, получила ведомости с пофамильными списками одесских спортсменов. Уже просмотрела юных футболистов, баскетболистов, волейболистов, бегунов, пловцов и даже яхтсменов, но Акинфеевых не встретила. Варя старалась не терять оптимизм, хотя и не предполагала, что поиски настолько затянутся. И вот сейчас дошла очередь до боксёров. Ей сразу бросились в глаза напечатанные на желтоватой бумаги заветные фамилии и она радостно воскликнула: - Ну наконец- то, Акинфеевы, нашла! Но внимательно прочитав, расстроенно сникла, Акинфиевых звали Семён и Глеб и были они 1911 и 1912 года рождения. Секретарь спорткомитета вопросительно взглянул на Варвару, та извиняюще улыбнулась. За стеной без устали стучала пишущая машинка, глухой бас что-то надиктовывал машинистке, непрестанно сновали молодые люди, раздавался смех и взрывы хохота. Варя вновь стала изучать списки: ".. Так, стоп, знакомая фамилия, за что-то же я сейчас зацепилась... Блюм! Фамилия Надежды до замужества! Может она записала детей на свою девичью фамилию.. Вполне правдоподобно... Хотя, наверняка она не одна Блюм в Одессе... Надо ещё списки проверить... Ну, Звонарёв, если это они, с тебя магарыч... " - Рива Абрамовна, спасибо, как всегда ваша работа была превосходной, - молодой хирург Алексей Иванович, пребывал в хорошем настроении после удачной аппендиктомии. - Да, Алексей Иванович, это Вы превосходно провели операцию, я всего лишь операционная сестра - хочется приободрить этого славного парня. Всё, на сегодня опердень закончен. Осталось проследить, как санитарки Розочка и Клавочка наводят марафет, готовя операционную к следующей операции, проверить своё хозяйство, и можно будет уже снять этот белый халат, шапочку и поспешить на вокзал. Сегодня возвращаются мои мальчики. Первый раз я отпустила их от себя, первый раз они вырвались на свободу из материнского гнезда. Всю недолгую разлуку сердце было не на месте, возвращаюсь домой в непривычно тихую комнату, мне хотелось плакать. Даже в нашем дворе без этих двух заводил было непривычно мирно. Но ничего, наконец-то они сегодня вернутся, мои спортсмены... Только из-за них я жива. Если бы не было у меня этих голодных ртов, которые нужно кормить, то я давно бы сложила крылья. Зачем мне было жить, если всё хорошее в моей жизни это в прошлом? Да и что там было хорошего, по-большому счёту? Только одна любовь меня и грела, любовь односторонняя, невысказанная, безнадежная. Даже сейчас, я всё равно думаю о нём постоянно. Да и как может быть иначе, если я постоянно вижу его в своих сыновьях. Мальчишки взяли всё самое лучшее у своего отца, его глаза, его улыбку, его рост и ширину плеч, его способности к математике и точным наукам, инженер как-никак... Мальчишки, мои мальчишки... Мое чудо... Как уж я вас зачала, выносила, родила и выкормила, кроме чудом и не объяснишь...Но не будем о прошлом... Тревожит меня их настойчивое желание узнать про отца. Я ничего не скрывала, рассказала им всю правду, как стали спрашивать. Дети должны знать своего отца, пускай он и не муж их матери, тут стыдится нечего, я считаю. Наоборот, уж коли высшие силы благословили меня этими детьми, значит, наша любовь была настоящей, я уверена. Но им этого мало, хотят подробностей. Вбили себе в голову, что отец жив, что теперь и не переубедишь. Нет, я себе не позволю опять овладеть этими бесплотными мечтаниями. Плавали, знаем, потом во много раз горше и больнее осознание реальности. Но дети есть дети, им хочется отца, героя войны, я их понимаю...Так обрадовались этой поездке, слов нет. По возрасту, они конечно, ни на какую Спартакиаду не попали бы, но упросили доброго тренера взять с собой, тот не смог противится такой осаде. И вот теперь должны вернуться. Эх, был бы и правда жив их отец... Едва сойдя на платформу, мальчишки кинулись к матери, обняли её с двух сторон. Рива гладила их по обросшим волосам. Ей показалось, что за месяц мальчишки ещё больше вытянулись, стали почти с нее ростом. -Мама, мама, мы так соскучились, - Лёва и Боря вновь стали детьми. Распрощавшись с командой и поблагодарив сердечно тренера Ивана Ильича, семейство Блюм побрели домой. - А что это у вас за книги? - запоздало заметила Рива две увесистые связки. - Дома расскажем, - мальчишки загадочно улыбнулись. Уже дома, в небольшой комнате коммунальной квартиры, где смогли разместиться и двухъярусная кровать мальчишек, и узкая койка Ривы, и небольшой письменный стол, и старая заштопанная боксерская груша, и книжные полки, мальчишки приступили к самому главному. - Мам, были мы на том адресе, - Боря сразу решил внести ясность. Риву посетило нехорошее предчувствие, какая-то надвигающаяся тревога. Она обессилено села на табурет, в висках застучало, сердце забилось с угрожающей частотой, горло пересохло. - Смотри, что нашли, - Лёва решил оттянуть развязку. Раскрыл чемоданчик, вытащил оттуда тонкую книжицу. Раскрыл, протянул маленький квадратик картона матери. Рива дрожащей рукой взяла квадратик, взглянула, громко вскрикнула: - Моя карточка?! Где нашли? Там, на квартире? - Мам, не нервничай, это ещё не всё, - Боря протянул черновик письма. Быстро пробежав черновик глазами, Рива заметно побледнела. - Мам, тебе плохо? - заволновались мальчишки. - Дайте из аптечки валериану, - прошептала Рива. Мальчишки бросились врассыпную. Лёва побежал на кухню, вернулся с чайником и стаканом. Боря, нашел нужный флакон, отвинил крышку, дал матери. Рива, продолжая дрожать, щедро накапала себе двойную дозу. Выпила, немного подождала, когда успокоительное начнёт действовать. Не дождавшись, попросила продолжать. Мальчишки растеряно переглянулись. Наконец Боря решил продолжить: - Мам, не пугайся, - начал Борис, - но наш папка жив! Рива не глядя накапала себе валерианы, залпом выпила: - С чего вы взяли? Наперебой начали рассказывать: - Соседка сказала, жив был, развёлся, на Урале теперь... - Мам, мы даже объявление уже дали... Сергея съедала мысль, что он не сберёг даже единственное материальное свидетельство о детях — их фотографию. Ту самую, где улыбающаяся Надя, сидела в кресле с высокой спинкой, а на коленях у неё примостились два щекастых карапуза. Один, посветлее, казалось, вот-вот заплачет. Второй, темненький, довольно улыбался беззубым ртом. Эту фотографию, которую Надя смогла отправить ему на фронт, он хранил возле сердца, с фотографией дочерью Надюшей, с документами. Эту карточку он и показывал в Одессе соседям, в госпитале, в райсовете. А потом, когда он, обессилевший, возвращался из Одессы, в переполненных вагонах, через разрушенные вокзалы, его сняли с поезда с сыпным тифом где-то под Курском. Очнувшись в полубреду, он протянул руку к нагрудному карману кителя. Кителя не оказалось. Как и фотографий. Сергей не стыдясь плакал. Больше всего ему хотелось умереть. Но организм, вопреки его воле, пошёл на поправку. Рана на сердце не рубцевалась, заставляя ночами лежать с открытыми глазами. Он ловил себя на том, что, проходя мимо стаек беспризорников, ошивающихся возле асфальтовых котлов, инстинктивно искал на их чумазых физиономиях знакомые глаза, угощая ребят сухарями или краюхой хлеба. Спустя годы, он пытался представить, как могли измениться сыновья. От этих мыслей становилось совсем невыносимо. - Товарища Звонарева к телефону? - удивлённо переспросила копировальщица Ниночка и громко крикнула в глубину кабинета, - Сергея Владимировича, Вас! Межгород. Звонарев торопливо подошел к черному аппарату. - Сергей, здравствуй, - голос Варвары звучал особенно приветливо, - как себя чувствуешь? Сердце не беспокоит? - Варя, здравствуй, что с Надюшей? - заволновался Звонарёв. - С Надюшей? - удивлённо переспросила Варвара, - ничего, вроде справляется, тазовое прилежание приняла, кесарево делала..., - растеряно начала перечислять Варя. Звонарёв облегченно вздохнул, с дочерью всё в порядке. - А что звонишь тогда на завод? - удивился Звонарев, присаживаясь на стул. - Так, ты только не нервничай и держи себя в руках, - командирским тоном начала Варвара. - Валидол есть? Положи под язык. Вздохни глубоко. Всё хорошо, просто замечательно. Нет сил тянуть. Так, Сергей, слушай внимательно. Ты же помнишь, что мы с Сашей собирались в Ленинград? Так вот, к нам туда, на старую квартиру, приходили два мальчика, искали тебя. Высокие и голубоглазые. И я их вычислила. Блюм Борух и Лейб, 1916 года рождения. Это же Боря и Лёва! Бери немедленно отпуск, покупай билет в Одессу и мчись туда. Боксёры общества "Спартак", запомнил? Алло! Ты слышишь меня... Сердце на длительный миг остановилось, затем бросилось стучать как товарняк под всеми парами. Руки внезапно онемели, он с трудом удержал трубку, в горле застрял огромный ком. Весь рабочий шум большого отдела стал далёким, как сквозь толстый слой ваты. Из глаз полились слёзы, но Звонарев этого даже не заметил. Сердце ныло, и лишь слова "Живы, они живы" пульсировало внутри. Наконец невероятным усилием воли Звонарев смог ответить: - Варя, спасибо тебе за всё! Звонарёв стоял в тесном кабинетике тренера боксерской секции и пытался унять подступившее волнение. - Товарищ, здравствуйте, вы к кому, собственно? - приподнялся из-за маленького, заваленного бумагами стола крепкий мужчина. Звонарёв неуверенно улыбнулся. - Здравствуйте, товарищ. Вы мне не сможете подсказать адрес братьев Блюм? - прерывисто сказал он. - Отчего не подсказать, подскажу. Извините за нескромный вопрос, - тренер внимательно оглядел посетителя, - Вы их отец, что ли? Одно лицо просто... - напрямик спросил проницательный тренер. - Да! Продиктовав адрес, тренер тихо спросил: - Вы не из бывших ...? Звонарёв вздрогнул как от удара тока: - Я из настоящих ... Против Советской власти не воевал, - твердо ответил Звонарёв, - не переживайте. - Ну тогда хорошо, - с облегчением вздохнул тренер, - Мальчишки хорошие такие, смелые, боевые. Не заслужили они врангелевца или деникинца...а то всякое бывает. Десять лет же где-то вас нелёгкая носила...Идёмте в зал, они на тренировке... На негнущихся ногах Звонарёв прошёл за тренером в маленький зал. Шум, усиленный акустикой зала, оглушил его. Мальчишки, из было человек двадцать, все в чёрных трусах и белых майках, отрабатывали удары. Тренер молча показал на дальнюю пару. Два паренька, темноволосый и русый. Звонарёв в изнеможении присел на низенькую гимнастическую скамейку, вытянув длинные ноги. Внезапно монотонный гул зала взорвался двукратным криком: - Папа! Папка! Он нашёл нас! Нашёл! Папкааа! Мальчишки, не сговариваясь, помчались к выходу, как только тренер сказал, кто их разыскивает. Бежали, крича всю силу лёгких заветные слова. Со всего размаха бросились к незнакомому мужчине, который выпрямился во весь свой двухметровый рост. Тот пошатнулся, но удержался. Широко расставив ноги, он подхватил на руки сыновей, как будто это не рослые крепкие мальчишки, а годовалые малыши. Смуглые мальчишеские руки, с заметным рельефом мускул, обнимали Звонарёва за шею, мужские слёзы смешались с детскими. Добрый тренер, наблюдая из дальнего угла зала эту сцену, сам расчувствовался. - Родные, мои, любимые, - повторял Звонарёв, не в силах отпустить мальчишек. Наконец, осторожно отпустил ребят на пол. Так и стояли, не расцепив объятий. Немного придя в себя, Звонарёв переводил взгляд с Лёвы на Борю, не в силах налюбоваться и насмотреться на эти знакомые и незнакомые лица. Первым взял себя в руки Боря: - Вы точно наш отец, Звонарёв?- для острастки спросил он. Звонарев молча кивнул, протянул из нагрудного кармана пиджака книжечку заводского пропуска, Серьёзный Боря прочитал фамилию и подпрыгнув, обнял отца за шею: - Я знал, что ты жив! Знал! Спешно переодевшись, мальчишки со Звонарёвым оказались под палящим южным солнцем. - Лёва, Боря, - Звонарев явно с удовольствием произносил имена детей. - Как, - в волнении перевел дыхание, - как мама? - Мама на работе сейчас, но к семи вернётся, - ответил Боря, - вот она обрадуется! Только её надо подготовить! Рива шла по улице с товарками по больнице. Обсуждали Привоз, цены, стирку, детей, мужей, всё как обычно. Попрощавшись с ними у поворота, дальше пошла одна. Неотступно её преследовала мысль, как и всё время после возвращения мальчиков, выйдет ли Звонарев на связь. Мальчишки безоглядно верили, что отец найдётся. А Рива... Подспудно её тревожило, что Звонарёв найдет в ней уставшую постаревшую сорокадвухлетнюю женщину, совершенно не ту, какой он её запомнил при последней встрече. И самому Сергею уже сорок семь...Может уже и внуки есть... Рива вздохнула. Ну встретятся, обменяются новостями, а что дальше то? Жизнь прошла... Рива давно похоронила в себе женщину, она только мать, это она ясно сознавала. С негодованием, Рива сама себя устыдила, мальчишкам нужен отец. Пускай и на расстоянии. Но самое главное, что он жив. Жив! Эту мысль она не могла до конца осознать. Надежда на чудеса давно прошла, и сейчас она не могла полностью в неё поверить. Из родного двора выскочил Боря, побежал к матери, обнял. Рива с тревогой заметила покрасневшие глаза у сына. - Мама, у нас сюрприз, - возбуждённо начал Борис, - ты не поверишь! - Какой? - удивилась Рива, - ещё на соревновании едите? - Нет, лучше! Во много раз! В миллион! - не унимался Боря. - В школе отменили все уроки, кроме физкультуры и математики? - рассмеялась Рива. - Мам, у нас гость, - сдался Боря. - Какой гость? - у Ривы внезапно сел голос, она остановилась. - Папа! - коротко сказал Боря, с тревогой смотря на реакцию матери. Мгновенно забыв про все свои страхи и сомнения, не отдавая себе отчета, Рива бросилась домой. Рывком открыв дверь, вбежала в комнату. У дальней стены, у книжных полок стоял Он. Медленно повернулся. Бросилась через всю комнату, обняла, ткнулась губами в крепкую шею, вздыхая такой родной и любимый запах. Тёмная южная ночь. Только несколько ярких звёзд светят в незавешанное окно и теплый ветер колышет тонкую штору. Они лежали вплотную друг к другу на узкой кровати, но Звонарёву всё равно пришлось одно плечо держать на весу. Как были, Рива в уличном платье, Звонарев в рубашке и брюках. Длинные ноги согнуты в коленях. Мальчишки спали, беспокойно разметав смуглые руки и ноги на белых простынях. Сергей гладил тонкие ривины пальцы, осмелев, поцеловал их. Рива засмеялась: - Дети спят... - Спасибо, тебе, родная, за всё. За мальчишек... И мечтать не мог, что этот момент наступит. Что увижу тебя, детей... Мне сказали, что вас больше нет... Я искал по старой фамилии... Какой же я дурак, что не догадался... Даже в голову не пришло... Никогда не прощу себе...Никогда... Столько лет потеряно...Как я мог так быстро сдаться?...Как вы?... - ...Самое страшное, когда дети от голода плачут... Уже пищат, уже без сил... Почти до трёх лет их кормила... Под конец уже пустую давала, чтобы обмануть, чтобы забылись... Уже с зубками были... Искусали меня в кровь, но заснули. Готова была ногу себе отрубить, чтобы им мясо дать ..., - Рива говорила удивительно спокойно, и оттого ещё более страшно. У Сергея заныл левый бок, он сильнее сжал Ривины пальцы. - Да, легче оказалось в Одессе выжить как Риве Блюм, чем быть вдовой или любовницей царских офицеров...Риве Блюм с Борухом и Лейбом могли подбросить полмешка картошки, кулёк муки, корзину угля. Провизор Моисей Аронович мог бесплатно смешать порошок, дать микстуру, доктор Израиль Лазаревич лечил ... Надежде Акинфеевой помочь было некому, она была для всех чужой, а для Ривы были собратья. Но обрезание так и не сделала, и наш раввин закрыл на это глаза, не стал настаивать, не до того было. Один раз мне даже перепали американские детские смеси, от интервентов подарочек, благодаря им полгода мы продержались... Я готова была переспать с любым петлюровцем за молоко и дрова, но слава богам, не пришлось... Чем они только не болели, особенно Лёвочка...Ходячая медицинская энциклопедия... Корь, краснуха, дифтерит, коклюш. И даже когда не болели, то животики, то зубки... И не скажешь сейчас, что такими засранцами были, мои красавцы, - Рива тихонечко рассмеялась. Передохнув, продолжила, - Пока гражданская не началась, хоть деньги были, потом уже бумажками стали... Продать уже нечего было, всё что осталось от мужа продала не раздумывая, и часы, и кортик, и даже пуговицы, даже на карточки с видами Порт-Артура нашлись покупатели. Спас нас этот кортик, два мешка картошки и гарбузы в придачу. Теперь висит быть может у того усача в хате...Даже косу свою срезала и продала на шиньон. Когда Лёвочка после кори заболел пневмонией, даже доктор Гурвич сказал, чтобы готовились к худшему... Лёвочка вообще слабее Борьки, вторым родился, меньше весил. Хорошо, что догнал... Борька характером в отца моего пошёл, с младенчества верховодил. А Лёва в тебя, задумчивый слишком... Ну а ты как?.. Рива взъерошила волосы Сергея. - Слов не могу подобрать, я виноват, кругом виноват... Чем искупить смогу... Нет, такую жертву не искупить..., - с трудом, через ком в горле проталкивались слова.- Что я?... Да и рассказать нечего... Воевал на германском, потом под Нарвой, на Севере с Антантой, чуть не расстреляли как военспеца, потом наградили... Ранение, госпиталь, тиф, потом с Юденичем, опять ранение, госпиталь, сыпняк... Так, ничего интересного..., - внезапно заныла прострелянная нога. Сергей устало провел ладонью по лицу, Рива почувствовала несколько капель на своей щеке. ... Лежали, продолжая слушать бешенное сердцебиение друг друга, тихое дыхание детей, и ощущение невообразимого счастья не покидало Сергея и Риву... - Вы уедете со мной? - Если дети захотят... - А ты выйдешь за меня замуж? - Если дети разрешат, - Рива снова тихонечко рассмеялась. - Я их усыновлю, и это не обсуждается, - прошептал Звонарёв и вновь поцеловал тонкие пальцы. Это была сенсация! В конструкторском бюро отдела главного конструктора это произвело эффект разорвавшейся бомбы. С самого утра всё женское население просторного светлого зала, заставленного рядами кульманов, чертёжных досок и столов обсуждало шокирующую новость: немолодой и нелюдимый конструктор скоропалительно женился! И на ком?! На женщине с двумя детьми! - Нет, ну мужчина он видный, не отнять, - решила заступится за виновника сенсации техник Ермакова. - И для своего возраста хорошо выглядит, даже седины почти нет. - Но ему сколько лет?! - не унималась молоденькая копировальщица Ниночка. - Ему уже с внуками положено нянчиться, а он женится! - Ниночка, как мне было двадцать, мне даже тридцатилетние стариками казались, - Ермакова сделала ещё одну попытку успокоить громкоголосую Нину. - Как наше изделие артикул 52эн? - внезапно вернулся начальник сектора. - Да вот, Степан Петрович, некогда заняться, всё утро обсуждаем... - Ермакова повернулась к наколотому на доску листу ватмана и взяв острозаточенный карандаш, начала скупыми и точными движениями наносить чертёж узла. Степан Петрович степенно подошёл к своему столу, заваленному кальками и рулонами чертежей, начал просматривать пухлый альбом чертежей. Найдя нужный чертёж, он продолжил: - Так что да вы все обсуждаете? - Товарищ Звонарёв женился на женщине с двумя детьми, - настал звездный час Ниночки. - Зоя из отдела кадров рассказала, что приходил заявление на отгулы написал, а потом к главному даже пошёл, заявление об увеличении жилплощади отнёс..., - Ниночка от возбуждения жестикулировала рукой с зажатым рейсфедером. - Так, товарищи, за работу! - прервал возбуждённую речь Ниночки завсектором. - И вообще, как там у Лермонтова "Любви все возрасты покорны..." Тактичная Ермакова не стала поправлять, что к Лермонтову эта цитата не имеет отношения. В небольшой однокомнатной квартире было необычайно многолюдно. Звонарев с молодой женой и двое мальчишек с энтузиазмом обживались на новом месте. -Смотри, Лёвка, тут даже своя уборная с ванной есть! - Борька, и вода горячая, представляешь?! - Мам, пап, и кухня своя, отдельная! - выросших в коммуналке мальчишек отдельная квартира привела в бурный восторг. Отец, оторвавшись, от распаковки вещей, обнял обступивших его мальчишек, потрепал по тёмным волосам одного, погладил русые вихри другого: - Боря, Лёва, несколько дней как в походных условиях переночуем, на полу, как солдаты... - Урра! - мальчишки повисли на отце, - пап, а ты нам ещё про войну расскажешь? - Расскажу, только давайте маме поможем с ужином! - и всё семейство Звонарёвых перестилось на небольшую кухню. Ночью, лежа на дермантиновом жёстком диване, Рива пыталась осмыслить случившиеся кардинальные изменения в своей жизни за такой короткий промежуток. Невероятно, но за прошедшие две недели в жизнь её и её сыновей прочно вошёл тот, кого она и не надеялась встретить и мысленно давно похоронила. Он ворвался в их размеренную жизнь как смерч, как ураган, и вот, не успев опомнится, она уже замужем и в чужом городе. Рива улыбнулась в темноте, мальчишки счастливы, не отходят от отца ни на шаг. Сергей тоже, постоянно то обнимет, по потреплет, то незаметно поцелует своих мальчишек. Те же вдруг стали младше, как-будто пытаются наверстать прошедшее детство. Из самостоятельных и раноповзрослевших ребят, они вдруг стали пятилетними "папиными сынками". Боже, как же им нравится произносить "папа", они как будто решили в кратчайшие сроки восполнить весь дефицит этого слова в своей жизни. Только и слышно "папа, папа!" А уж как Сергей доволен от этой чехарды... Я его таким радостным и счастливым никогда в жизни не видела...Естественно, не был он счастливым и радостным, ведь мы до этого встречались только фронтах... Там не веселья...Как же ему нравится быть отцом... Он и дочку свою обожает, помню, с какой любовью о ней рассказывал ...Как нестерпимо жаль, что он пропустил все важные и неповторимые моменты в жизни любого родителя: первая улыбка, первый зубик, первый шаг, первое слово. Я мечтала о ребёнке от него, и бог воздал мне. Не знаю, за какие заслуги, он наградил меня этими мальчиками. Теперь был мой черёд возблагодарить его и сохранить этот дар небес, не спать ночами, бороться за этих детей со всем светом, пытаться вырвать их из лап смерти... И просто стирать бесконечные пелёнки и штанишки. А уж что мы пережили после восемнадцатого... Но он, конечно, тоже не в санатории был, три войны прошёл...Рива горько вздохнула, приоткрыв сейф с горестными воспоминаниями. Ну ничего, самое трудное уже позади, впереди будет много счастливых дней , она уверена. Эх, Серёжа, Серёжа, ты был моей личной кометой всё это время, которая ярко блеснула на мгновение, но свет от которой идёт долгие столетия. Смогу ли стать тебе я достойной супругой, может со временем, главное не торопиться. Главное, это стать хорошими родителями, всё ради них... Не спалось. Мальчишки с Сергеем разместились в "походных условиях" на кухне. Рива тихонечко встав, чтобы не скрипнули диванные пружины, осторожно прошлась по коротенькому коридору до кухни, благо в незавершённые шторами окна заглянула луна. Сразу увидела Сергея, он сидел на табурете облокотившись на стол, в полумраке белела нательная майка. Услышав тихие шаги, обернулся, поймал ривину руку, поднёс к губам, осторожно поцеловав, прижал к своей груди. Рива почувствовав учащенное сердцебиение, на автомате начала считать пульс. - Боюсь спать, - тихо, дрогнувшим голосом начал Сергей, - Боюсь, что проснусь, а мне всё приснилось... , - он прерывисто перевёл дыхание. - Если вы исчезните, я точно не переживу....- Помолчал, сильнее сжал Ривины пальцы. Рива с тревогой отметила, что тахикардия возрастает, - Боюсь, что такое счастье, сейчас, судьба уравновесит чем-то нехорошим... Чем за такое счастье придётся расплатиться? Я собой пожертвую не раздумывая, лишь бы вы жили... Не могу наглядеться на вас - продолжил после паузы, и ещё раз нежно поцеловал Ривину руку, - за что мне такое счастье?! Неужели заслужил?! - Заслужил, - твёрдым шёпотом ответила Рива, и нагнувшись поцеловала в крепкую и уже колючую шею, - не сомневайся! Лёвка привык просыпаться под постоянный аккомпанемент соседских разговоров. То не могли поделить очередь в ванную, то наводили порядок в общей кухне, а то и просто эмоционально и громогласно обсуждали новости и сплетничали о соседях. О, какой переполох произвёл приезд папы! Правда, он повлёк сразу скандал, соседи стали делить, к кому перейдёт освободившаяся комната. После трёхдневного путешествия на прездах так приятно было спать просто на полу, на собранных у соседей тюфяках. Перед сном папа рассказывал, какие в Китае яркие и близкие звёзды, и про китайцев. Оказывается, мужчины них носят косы, а у женщин маленькие ножки, что они еле ходят. С папой так интересно! Папа у них самый лучший, иначе и быть не могло, ведь мама у них самая лучшая! Они в этом уверены! Мама и весёлая, и понимающая, никогда их и пальцем не трогала, а у соседей и в школе родители и пороли, и просто могли затрещину дать. А уж какая мама красавица! До сих пор разные мужики вслед смотрят! Со спины вообще, как будто девушка. Лёвка сам много раз слышал, как маму обсуждают разные хлыщи! И на двух войнах была, медицинская сестра, это вам не фунт изюма! А сейчас Лёвка проснулся от какого-то низкого и протяжного гула, как-будто огромный пароход заходит в порт. Открыл один глаз. Борька дрых рядом сбросив одеяло. А папа, уже одетый, вдруг наклонился, поправил одеяло Борьке, поцеловал его в лоб, а затем, Лёвка притворился спящим, нагнулся и поцеловал его, Лёвка почувствовал прикосновение твёрдых губ и свежесть одеколона. Перед тем, как рвануть в Одессу на немыслимых перекладных, не считаясь с дорожными расходами, Сергей рванул в совершенно другое направление, на север. Как бы ему не терпилось скорее узнать правду, как не рвалось его сердце на части, но не мог не повидать свою Надюшу, свою радость и отраду, Только взаимная любовь дочери дала ему дожить до этого момента, он не сомневался. И сейчас, возможно, светлый образ отца падёт... Белогорская больница, аккуратное двухэтажное здание, на лавочке перед широким крыльцом греются ходячие больные, тут же рядом пасутся белые гуси. Без труда нашёл ординаторскую, осторожно постучал. - Войдите, - услышав родной голос, распахнул дверь. Надюша, в белом халате и шапочке, что-то рисовала на большом листе бумаги. - Папа?! - испуганно воскликнула дочь, - Что случилось? Что с мамой?! - Надюша, всё хорошо, не волнуйся, - он подошёл и поцеловал дочь в гладкую щёку. - Соскучился. Надя облегчённо выдохнула: - Я тоже, папуля..., - встала, обняла отца. - моя командировка заканчивается, скоро вернусь в город, а пока стенгазету рисую "Чистота залог здоровья". По моему профилю тут мало работы, никто особо рожать и не собирается.. - Давай помогу, - Сергей не знал как приступить к главной теме. А пока собирался с мыслями, населил белый лист и мальчиком, моющим руки из рукомойника, и девочкой, отгоняющей мух от тарелки с аппетитными пирожками, и женщиной, развешивающей постиранное бельё на верёвке. Надя, начала было заполнять истории болезни, но бросив, стояла за спиной отца, восхищенно глядя, как из под кончика простого карандаша появляются новые детали. - Папуля, ну ты меня спас! - восхищённо воскликнула Надя. Теперь слегка раскрашу и всё, никаких поносов и "болезней грязных рук", - она звонко рассмеялась. - Может по чаю? Мне наша нянечка сегодня шанежками угостила, вкусные такие... И вот, допив чай из дореволюционного стакана с вензелями, Сергей выпалил: - Надюша, ты уже взрослая, врач, мне надо тебе признаться... - О, нет, папа, у тебя неизлечимая болезнь?! - перебила Надюша и из голубых отцовских глаз полились слёзы. - Нет, котик, всё хорошо, - Звонарев заметно растерялся. - Тогда что же? - Надя достала носовой платочек из кармана и начала вытирать слёзы. - Надя, - в очередной раз набираясь решимости начал Звонарев, - ты знаешь, почему мы с мамой развелись? В пятнадцатом я встретил на фронте женщину, в которую был влюблён ещё до мамы, ещё с японской. Она ответила мне взаимностью, и у нас родились дети, - Надя, не мигая, смотрела своими большими глазами на отца. - Я знала.., - Надя успокоительно погладила руку отца. - Взрослые думают, что дети ничего не понимают, а я всё уже тогда поняла из ваших обрывков разговоров, и даже помню, как мама плакала тете Кате. И потом... Ты же стал тенью себя прежнего, каким я тебя помнила до войны Я же взрослая, всё понимаю. Не кори себя... Мама встретила дядю Сашу, он замечательный, ты же знаешь. Звонарёв с благодарностью посмотрел на Надю, та ему ободряюще улыбнулась, на щеке появилась задорная ямочка. - Я её потерял, не смог найти, думал, что их нет..., - голос его дрогнул. - И вот сейчас мама позвонила из Ленинграда, что на нашу старую квартиру приходили два мальчика, разыскивали меня. Так что, боюсь надеяться, но... - Так чего же ты сидишь! - закричала Надя, - быстрее на вокзал! Жизнь забурлила, словно горная речка после половодья, прокладывая новое русло в каменистом ложе. Сперва Сергей привёз на заводской подводе обрезки досок из столярного цеха, а также пилы, молоток и лобзики. Первым делом, вооружившись рулеткой, Сергей составил чертёж, и к восторгу мальчишек нарисовал готовое изделие. Затем, оставшись в одной майке, начал творить. Он пилил, подгонял, забивал, попутно объясняя ребятам, что делает. Мальчишкам тоже доверил свой участок работы, Боря был ответственный за покраску, а Лёва за гвозди. Лёва сперва не понимал, как забивать гвозди прямо, не сгибая их, но Сергей раз за разом объяснял, и в конце концов процент брака сошёл на минимум. Самым главным достижением было то, что Лёва ни разу не попал молотком по пальцу. А вот Борька дважды умудрился поймать большую занозу . В первый раз Сергей растерялся, когда Борька стал вдруг бегать по комнате, подвывая. Поймав сына и осмотрев пострадавшую руку, Сергей, к удивлению ребят, не стал доставать аптечку или ждать прихода матери из магазина. Он достал большую готовальну, а оттуда рейсфедер. Ловко орудуя рейсфедером, который в его огромной загрубелой ладони казался совсем крошечным, достал занозу, продезинфицировав ранку своим одеколоном. - Не будем волновать маму, - сказал Сергей. Дети согласно закивали вихрастыми головами. Вторую занозу Борька вогнал в пятку, наступив на доску босой ногой и сразу сказал: - Пап, доставай снова свою готовальню. Через несколько дней, "чудо инженерной мысли" была готова. Двухъярусная широченная кровать и рабочий стол впридачу. Остатка досок хватило даже для кухонных шкафов, стеллажа и подобие шкафа. В квартире прочно поселился вкусный запах опилок. Выметая вездесущие стружки, Сергей в очередной раз извиняющим тоном процитировал начальника отдела кадров, что в "следующем квартале изыщут возможность расширить жилплощадь для товарища Звонарёва". Рива в очередной раз рассмеялась: - Такие хоромы! Мы жили втроём в комнатушке десять метров, а тут, в отдельной квартире со всеми удобствами, и четвером не тесно. - Мне хотелось бы, чтобы у тебя была своя комната, - продолжал Сергей. - У меня есть кухня, теперь с этими шкафами, это моя любимая часть квартиры! И с такой шикарной плитой, после керогаза и примуса, готовить просто наслаждение - Рива искренне восхищалась своим новым бытом. На той же заводской лошадке привёз матрасы и подушки, и отрез грубой бязи для постельного белья. Купив у соседки старый неработающий Зингер, самостоятельно починил, чем в очередной раз восхитил Риву. Вечерами стрекотала швейная машинка, это Рива шила постельное бельё. На месячную премию Сергей принес отрез хорошей костюмной ткани, хватило и на школьные брюки мальчишкам, и на пару юбок для Ривы. В дверной проем, благо высота потолков позволяла, вставил турник, на него же повесили боксёрскую грушу. Теперь, по утрам Сергей с мальчишками делал утреннюю зарядку. Способность отца без видимых усилий больше тридцати раз подтянуться, привела мальчишек в бурный восторг. Однажды Звонарёв, принёс одолжанный у коллеги фотоаппарат. Объясняя сыновьям премудрости фотографирования, сделал целую серию снимков. Потом, в тёмной кухне, при свете красного фонаря, вместе проявляли и печатали снимки. Фотографии вышли отменные, вот Рива с мальчиками на берегу заводского пруда, вот мальчишки подтягиваются на турнике, вот тренируются с грушей. А ту, что сняли с помощью длинной выдержки, где Рива сидит, а мужчины стоят, даже повесили на видное место. Мальчишки загорелись фотоаппаратом, да и к Сергею вернулся прежний энтузиазм, так что фотоаппарат стал самым желанным и долгожданным приобретением. Рива же вышла на работу в заводской здравпункт, работа была несложная и после больницы почти санаторная. Рано закончив работу, она приходила домой, готовила ужин из нехитрых продуктов, но восхитительно вкусный, напевая, поддерживала порядок, иногда что-то шила, встречала мужа с работы, детей из школы, они учились во вторую смену. Ужинали под уютным зелёным абажуром, слушала заводские и школьные новости, смеялась над рассказами детей, сама рассказывала забавные случаи с работы, и порой ей не верилось, что всего три месяца назад она жила без всего этого. Ещё только обустраиваясь на новом месте, мальчишки с удивлением заметили полное отсутствие ребят их возраста и в доме и во дворе. - Пап, а где все? - первый заметил странность наблюдательный Борька, - никто ни в футбол не шмаляет, ни в приступочку не играет, ни голубей не гоняет. И даже девчонок нет со скакалками и резиночками. - В заводском лагере ребята, к школе вернутся, - объяснил Сергей, и с тревогой спросил, - вам тоже хотелось бы в лагерь? - Вот ещё, - Лёвка прихлопнул комара на шее, если тут комары, то там вообще комарищи! - Лучше дома, - рассудительно сказал Борька, - нам и дома не скучно, папа. - Да, папа, - согласился и Лёвка. Однажды, когда уже были сшиты школьные брюки, так как из прошлогодних мальчишки безбожно выросли, и до конца летней вольницы оставалось несколько дней, во дворе появились ребята. Борька с Лёвкой, выбежали во двор, чтобы добежать до хлебного, как были остановлены громким окликом: - Эй полосатые, геть сюда! Братья мигом остановились и стали оглядываться. Не сразу заметили стайку мальчишек на крыше соседнего сарая. Пацанов было восемь, и по возрасту одних с ними лет, и если и старше, то ненамного. - Шо надо? - миролюбиво спросил Борька и засунул руки в карман штанов. - Вы чё тут делаете? - спросил широкоскулый пацан в серой кепке. - Живём вообще-то, - Борька непринуждённо облокотился на ствол тополя. - Чё то я не помню вас, - широкоскулый продолжил допрос. Остальные пацаны в упор смотрели на новеньких. - Звонарёвы мы, - решил внести ясность Лёвка , - Наш отец здесь живёт. - Инженер, что ли, - широкоскулый посовещался со своей свитой, - Батя говорит, что золотопогонник не расстрелянный... Не успев закончить, широкоскулый уже зажимал разбитый нос. Остальные мальчишки сразу вскочили и загомонили. Борька спрыгнув с приставной лестницы, вытер кровь с кулака о ближайший лопух: - Кто моего папу ещё раз обзовёт, то пеняйте на себя, так морду разукрашу! Встали с Лёвкой в боксерскую стойку, приготовившись и нападать и защищаться. Широкоскулый заводила, кое-как уняв кровь, с уважением посмотрел на незнакомых пацанов в полосатых футболках и призвал к порядку свою дружину: - Пацаны, извиняйте. Мой батька весь битый-перебитый, контуженный, газом травленный, по пьянке и не то базарит... - Васёк, ты чё, - вдруг перебил скуластого рыжий мальчишка с веснушками на всё круглое лицо, - это же тот здоровенный мужик, который нас всегда конфетами угощает, вспомнил? -Да-да, - подключились и остальные ребята, - это же он нам сам зимнюю горку делал, забыл? И когда наш змей в проводах запутался, помогал...Мир? - Мир! - Да, извиняйте, пацаны, - повторил Васёк, - о чё вас раньше не было? - Теперь мы здесь и баста! Васька не торопясь спустился с сарая, кое-как вытер руки об штаны. Протянул испачканную ладонь: - Василий! Братья по очереди пожали окровавленную ладонь: - Борис! - Лев! Звонарёвы! Начались школьные будни. В новой школе заводского посёлка, ещё в пахнущих краской и побелке классах начались занятия. Ребята оказались в одном классе вместе Васькой, рыжим Славкой, и молчаливым Ришатом со двора. Сразу обратили внимание, что почти все были в красных пионерских галстуках. На первой перемене же к ним подошел пионервожатый девятиклассник Николай. - Ребята, вы новенькие? - начал он. -Угу, - братья настороженно кивнули. - А почему не пионеры? - сразу перешёл к делу. Братья заметно стушевались: - У нас в Одессе... - Вы что, одесситы? - удивились окружившие их ребята - А шо ви удивляетесь?! - внезапно выдал Борька. - У нас там только на фабрике Розы Люксембург и в порту пионеры были, а мы вообще из другой района... - Ладно-ладно, - примерительно сказал Николай, - Ваши родители же на нашем заводе работают, а у нас пионерская организация. Дам вам устав и клятву, как выучите, примем. Согласны? - Да! - в один голос выпалили братья. Вечером, прибежав из школы, братья первым делом выпалили: - Мам, пап, нас в пионеры примут! Надо только галстуки смастерить! А ещё Борька задачу решил, со звёздочкой! А ещё нас на правый фланг поставили! - Сергей облегчённо выдохнул, начало школьной жизни было многообещающим. - Папа, подожди, - Звонарёв вздрогнул от неожиданности, не ожидая услышать возле заводской проходной родной голос. Повернулся, увидел Надю, в осенних тёплых сумерках, спешившую навстречу Шагнул ей навстречу, и сойдя с тротуара, обнял и по заведенной с самого детства традиции, поцеловал в щёчку. Надя засмеялась: - Пап, ты со мной всё как с маленькой... Звонарёв тогда нарочито учтивым движением взял её за локоть: - Ну тогда разрешите как с барышней прогуляться. Прошлись неторопливо по заводской аллее. - Ты как теперь домой доберёшься? Тебя проводить? - Да, давай до трамвая. Идя в сторону трамвайной остановки Сергей не выдержал: - Надюша, что-то случилось? - Нет, папуль, просто соскучилась, - Надя успокаивающе улыбнулась. - Я понимаю, у тебя сейчас сложный период, новая семья, новые дети... - Ты ревнуешь?- удивился Сергей. - Немного... - Надюша, ты же мой котёночек, ты же знаешь, моя любовь к тебе не уменьшилась, - Сергей покрепче обнял Надю за плечи. - Просто у меня сердце и душа наконе-то перестали быть в клочья... - Я очень-очень рада за тебя, ты знаешь, - продолжила Надя после продолжительного молчания. - И мама тоже. Вы уже притёрлись друг к другу? Мне не терпится познакомится с братьями, а в субботу будет отличный повод. Приходите всем семейством ко мне на день рождения, надо уже наводить мосты. К четырём часам успеете? Сергей погрустнел: - Может я только с мальчишками приду, Риве, наверное, будет неловко... Надя была настойчива: - Мама никого нагайкой стегать не станет, она уже давно тебя простила... - Я сам себя не простил... - посадив дочку в вагон трамвая, Сергей задумчиво побрёл домой. Борька всегда знал, что папка жив. Не на секунду не сомневался. Просто чувствовал, что по иному быть не может. И заразил своей верой Лёвку. И уже вдвоём они верили, что папка найдётся. Ещё совсем мелкими, они задали маме вопрос об отце. Мама, прижав их к себе, бесконечно перецеловав, и едва сдерживая слёзы, рассказала, что каким хорошим был из папа. Потом, чуть ли не ежедневно, это был их ритуал, перед сном, лежа с мамой в кровати, и грея об неё замёрзшие ноги, или наоборот положив её прохладные ладони на свои разгоряченные лбы, они просили рассказать про отца. Их не расстроило, что папа не был мужем мамы, а даже наоборот, у него была жена, очень хорошая и смелая женщина, и дочка, красивая и умненькая. Им хотелось с детства познакомиться с этой почти мифический семьей, стать её частью. Вглядываясь в свои отражения в покрытое трещинами зеркало в общей коммунальной уборной, они старались представить внешность своего отца. То что сходство поразительное, братья уяснили ещё с детства. Узнав адрес отца в Ленинграде, они писали ему письма, которые иногда даже возвращались с сухой пометкой "Адресат выбыл". Они строили гипотезы об его боевом пути, представляли его кавалером всех боевых орденов, в их воображении он был то рядом с Чапаевым, то с Блюхером. И хотя мама говорила, что он умер от тифа, братья в это не верили. Это было ужасно не героично. Даже если бы он погиб, окружённый эскадроном белоказаков, они бы тоже не поверили. А от тифа тем более. Где тиф, а где их папка! Но произошла какая-то чудовищная путанница! Ужасная ошибка Через каких-то знакомых маме сказали, что он умер.И мама поверила... А папа их так и не смог найти! Но тут всё понятно. Они столько раз переезжали! К тому же мама сменила фамилию и имя, вновь став Ривой. Не мог бы папа бросить их маму, самую лучшую маму на свете. И не мог бы бросить их, Борьку и Лёвку, в этом Борька даже не сомневался. И когда узнали, что в Ленинграде будет Спартакиада, то несмысленным способом уговорили тренера взять их с собой. И уже там, нашли его адрес, и вещественные доказательства его существования и любви к маме. И они с Левкой дали объявления сразу в несколько центральных газет, и с замиранием сердца ждали, ну когда же отец найдётся. И он нашёлся! И когда он их нашёл, и привёз к себе на Урал, оказалось, что они даже не представляли, насколько папа самый лучший папа на свете! И теперь они с гордостью говорят: Борис и Лев Звонарёвы! А уж с какой любовью родители смотрят друг на друга! Они с Лёвкой ведь не маленькие, всё понимают. Только жаль, что папе не хватило места и он спит на кухне. Вечером, после ужина, помогая с мальчиками вымыть посуду, Сергей был необычно задумчив. Подождав, когда мальчишки радостные ускакали из кухни, и их весёлые голоса стали доноситься из ванны, Рива, взъерошив волосы Сергея прямо спросила: - Ты чего такой расстроенный? У тебя неприятности? Сергей виновато улыбнулся: - Прости, не хотел тебя волновать... - Теперь я точно начну волноваться, - улыбнулась в ответ Рива. - У Надюшки в субботу день рождение, приглашает нас в гости, - выпалил Сергей, продолжая ходить из угла в угол на небольшой кухне, сжимая в руках кухонное полотенце, которым вытирал посуду. - Дети давно хотят познакомиться с сестрой, и вообще, мы, можно сказать, одна семья... - Ты пойдёшь с нами? - спросил Сергей и вопросительно взглянул на Риву. - Пойду, - твёрдо ответила Рива и прямо посмотрела на Сергея. - Мне давно уже пора попросить прощения у Варвары. И сказать ей спасибо. Накануне вечером был "банный день". Сперва мальчишки сильно удивились, когда отец предложил помочь их искупать: - Мы что, маленькие?! Мы и сами давно умеем...! Сергей заметно растерялся: - Да, что-то я глупость сказал... Но видя его расстроенное лицо, Лёвка , толкнув локтем брата сказал: - Пап, но голову намылить нам поможешь? А то сам понимаешь, эти джунгли не так просто... - И шею, - добавил Борька. И подумав, прибавил, - И спину! И вот это уже тоже стало традицией. Слушая весёлые визги детей Рива, перебирая немногочисленную одежду детей, и сама улыбалась. Предстояла холодная уральская осень и суровая зима, надо уже озаботиться об обновках. Неожиданно, мысли перенеслись в Одессу Вспомнилось, как дети просили рассказать про отца. Что Рива могла им рассказать, кроме того, что молча и безнадёжно любила его долгие десять лет, пока непостижимым образом они не встретились в прифронтовой полосе? Как он пришёл к ней в поезд и поцеловал, вложив в этот сухой, горячий, и вместе с тем безумно робкий и несмелый поцелуй все невысказанные слова любви? Или об их единственной безумной ночи? Когда она, вероломно нарушив свои же принципы, безвозвратно изменила их судьбы. Об этом точно детям не расскажешь... В субботу, готовясь к визиту, Рива с особой тщательностью отутюжила белые рубахи сыновей. Сергей почистил свой единственный костюм, повязал галстук. Рива, собрав из своей черной гривы аккуратный пучок, облачилась в свой нарядный "одесский" костюм, перешитый ещё из дореволюционного старорежимного платья. Она пыталась увидеть себя глазами Варвары, обманутой жены. Кого увидит в ней Варвара: подлую любовницу-разлучницу, законную вторую жену, мать единокровных братьев её дочери? Бывшая жена и нынешняя смогли сказать друг другу всё, что копили долгие тринадцать лет. Пока Надя угощала мальчиков яблочным пирогом, а потом показывала семейные фотографии, за закрытыми дверями кабинета происходила коллективная исповедь в давних грехах. Сергею и самому было мучительно стыдно, и он как никто понимал, каких сил это стоит его жене. Он ободряюще сжимал Ривины холодные пальцы, пока Варвара переводила строгий взгляд с Сергея на Риву. Началось всё достаточно безобидно. Сергей поздравил дочь с праздником, вручил ей букет поздних астр, расцеловал. Представил жену и детей. Надя, сразу увела ребят в комнату. В прихожей остались только две женщины, когда-то не поделившие одного мужчину. Каждая оценивающе рассматривала другую, подмечая все нелицеприятные изменения во внешности за прошедшие четверть века. Наконец, Варвара кивком указала на дверь, куда и направились Звонарёвы. Расселись на венских стульях. Хлипкий стул кряхтел под тяжёлым Сергеем. Не выдержав первым, Сергей сказал, не отводя от нее глаз: - Варя, спасибо тебе за всё... Я бесконечно виноват пред тобой, перед дочерью... Я не прошу прощения... Я сам себя не простил... Но я достаточно заплатил за свою слабость... Они, мои дети, точно ни в чем не виноваты, но им пришлось заплатить неподъемную цену за мой грех... Позволь мне быть жить дальше... Я в неоплатном долгу, без меня выросли мои мальчики, Рива их сберегла, не смотря ни на что..., - голос его дрогнул и он тяжело перевёл дыхание. Рива подняла глаза и ободряюще улыбнулась мужу, затем перевела взгляд на Варвару: - Мы оба сполна заплатили... Сергей столько лет мучился, думая, что его дети ..., - она не смогла закончить фразы. Взяв себя в руки усилием воли, она продолжила. - Я единственная виновата. Я безнадёжно любила его десять лет. Он был моей мечтой, недосягаемой и светлой. Это чувство было моим компасом во всей моей жизни. Не от хорошей жизни я оказалась на Дальнем Востоке и стала той, какой вы меня помните. Спасибо Андрею, что он на мне женился, дал мне свою фамилию. Из сомнительной безродной еврейки - выкреста стала женой флотского лейтенанта. Чтобы уж окончательно все точки над "и" поставить... Я не была не проституткой, не куртизанкой, у меня не было желтого билета, я была на содержании. Андрей был моим первым мужчиной, Сергей вторым и последним. В самых тайных мечтах я хотела от него ребёнка, с такими же глазами. И встретившись случайно на фронте, я не смогла упустить этот шанс, забрать себе его бессмертие, его часть, сохранить его в его ребёнке... И бог даровал мне двоих мальчиков, двоих мальчиков с его глазами, - и Рива некрасиво зарыдала, закрыв лицо трясущимися руками. Сергей, вскочив со стула, наклонился на ней, закрыв от Варвары, что-то шептал в ухо, поглаживал по спине. Постепенно рыдания прекратились. Варвара не шелохнулась. Когда Рива, вытерев глаза, посмотрела на Варвару, та вдруг презрительно улыбнулась: - Эх, Звонарёв, Звонарев... Вечно как телок на привязи... До чего же ты пассивный, сил нет... Вечно тебя бабы на абордаж берут, а ты только и можешь, что детей делать... Презираю тебя, слышишь?! Презираю! Сергей поднял на нее взгляд своих голубых, до боли ясных глаз. В них не было ни злобы, ни оправдания — одна лишь усталая, выстраданная правда. —Ты права, Варя, — тихо, но четко сказал он. — Презирай. Я и сам себя презираю за эту пассивность. Ты думаешь, это только с вами так? Это во мне... Это моя натура. На японскую мобилизовали, воевал. На германскую призвали - не геройствовал, но и не прятался. Делал, что требовалось. Потом фронт рухнул, все разъехались, бросили позиции. А я... я остался думать. Куда ехать? За кого быть? Пока думал — немцы под Нарвой прорвались. Петроград под ударом. И я... я просто принял бой. Не по идейной убеждённости. Не по храбрости. А потому что отступать было уже некуда. Просто делал то, что умел — командовал батареей. Грамотно, на совесь. Так военспецом и остался. И старался делать на совесть то, что требовалось. И ордена мои... — он с горькой усмешкой махнул рукой, — не за геройство. За хорошую работу... Всю мою жизнь за меня кто-то решает. Ты решила, что я буду хорошим мужем. Рива - родить от меня ребёнка. Я очень благодарен за детей, их я люблю больше жизни, это не пустые слова... Война решила. Ты решила. Рива решила. А я лишь плыл по течению, стараясь хоть за это не краснеть. Так что да. Презирай. Я заслужил. Варя и Рива потрясенно молчали. Варвара, переварив услышанное, продолжила: - Я тебя прощаю! Живите... Если бы ты мне изменил с проституткой или не пойми с кем, мне было бы не легче, ей богу... Но с другой стороны... Чего уж там, старая любовь не ржавеет, да?! Может и моя вина тоже есть, не нужно было тебя соблазнять тогда... Но кто знал, что как сложится ?...И я ведь не думала всерьёз, что соперница она мне... То что он об этой звезде полусвета и до германской мечтал, я знала. И следила за тобой, знала, как живёшь, как работаешь. А потом через Юдифь помогала, дети то не виноваты... А ты у нас удивительно постоянен, полтинник скоро, а ты не меняешься ... Но хотя мне легче, зная, что это не случайная связь... И я наконец-то счастлива, и как женщина, в том числе. Наш брак был пресным, без огня, без страсти, признаю... Я искренне рада, что дети нашлись, ты это знаешь.. Давайте начнём по-возможности с чистого листа... К октябрю в школе начались проблемы. Как ни странно, но братьям не давались гуманитарные предметы. Неправильное "южное" произношение и отсутствие грамотных учителей в прежней школе сказалась самым плачевным способом на успеваемости младших Звонарёвых. Особенно мальчикам трудно было на уроках русского языка. Южный говор, одесские интонации и особенности речи доводили учительницу русского языка до белого каления. Неуды по русскому, щедрой рукой Антонины Петровной расставлялись каждый урок, да не по одному разу. Сперва мальчишки скрывали от родителей свои неуды, но однажды Рива, обеспокоенная видом детей, напрямую спросила о причинах. - Лёва, радость моя, что случилось? Голова болит? - Рива откинула чёлку сына и приложилась губами к смуглому лбу. - Нет, температуры нет. Ты чего тогда кислишься? - Васька сказал, что с неудами в пионеры не примут, - выпалил Лёва, не глядя на мать. Боря молча подтвердил слова брата. - Неуды? Вы же у меня такие умницы, не переживайте, исправите... - успокоительное начала Рива. - Может, я смогу помочь, я же гимназию закончила, не безграмотная, - Рива старалась успокоить мальчишек. -Мам, ты же по старой орфографии училась, со всякими ятями и фетами, - начал было Борька. - Мам, хорошо, только папе не говори, - прервал брата Лёва. - Почему? - удивилась Рива. Дети синхронно потупились. - Папа вас меньше любить не будет за неуды, - догадалась Рива, - Вы же наше сокровища... - Мам, не надо...- смутились мальчишки. Вечером после ужина Рива мягко рассказала Сергею о школьных проблемах. Сергей заметно заволновался: - Почему мне боятся рассказать? - Не хотят тебя разочаровать, - объяснила Рива. - Боря! Лёва! - Сергей тут же прошёл в комнату, заметно прихрамывая, - Запомните, я вас люблю больше жизни! У меня двенадцать лет о вас сердце круглосуточно болело, и мечтать не мог, что найду вас... Запомните, я всё пойму, я всегда помогу, и никогда, вы слышите, никогда меня не разочаруете! Теперь вечерами, а также в выходной день, Сергей с Ривой делали уроки с мальчишками, чтобы коллективными усилиями сломить принципиальность Антонины Петровны. Учили словарные слова, разбирали правила, писали диктанты. Сергей читал вслух "Капитанскую дочку" и "Дубровского", стараясь привить правильное произношение. Результат вышел неожиданным, "смесь петербургского с одесским". Южное "шо" стали чередоваться с чопорным перербургмким "что". Достаточно быстро неуды сменились на "тройбаны", как называли их ребята, но выше не поднимались. "Тройбаны" были твёрдыми, но не менее обидными. Братьям, первыми в классе по математике, эти тройки не давали покоя. Лёвка, как более эмоциональный, грозился то выкинуть учебник в окно, то залить чернилами журнал. Боря советовал не нервничать, чтобы ещё больше не волновать родителей, а ещё больше подналечь на безударные гласные. И хоть неуды были исправлены, прием в пионеры всё откладывался. Видя взвинченность этой неопределённостью детей, Сергей уже сам решил узнать в школе причину этой проволоки. Но придя как-то из школы в один из уже дождливых осенних дней домой, необычайно задумчивые, сказали матери: - Мам, мы подумали, зачем нам эти пионеры... Через два года мы уже комсомольцами будем... Вот Зойка Кавалерова и Митька Устюжанин тоже не пионеры, так что не мы одни... Рива начала мягко выпытывать, причину таких кардинальных изменений. Первым не выдержал Лёва, подбежав к матери и обняв её, признался: - Мам, ты только не переживай... Дома у нас тоже никаких пионеров не было, и ничего, жили же себе спокойно... Ну хотят они маршировать, и пускай маршируют... Подошедший Боря обнял мать с другой стороны, защекотал ей в ухо: - Мы сегодня с Васькой и Славкой прижали нашего вожатого к стене и прямо спросили. Сказал, что это только для детей рабочих и крестьян... Не говори только папе... - Но как же, - Рива захотела возмутиться, но ярко-голубые глаза сыновей посмотрели на неё с таким упрямством, что вопрос о пионерах с тех пор стал табу. Ночью на кухне, когда дети уже спали на своей двухэтажной кровати, Рива, старательно подбирая слова, рассказала Сергею о последних новостях. Сергей чуть не стукнул от досады и горечи кулаком по столу: - Может мне со всеми своими орденами и почётными грамотами сходить? ..., - начал он. - Они всегда мечтали быть детьми своего несгибаемого отца, а не пионерами, - объяснила Рива.- Оставим как есть. Постепенно дожди сменились снежной крупой, а грязь на скользкую наледь. Заводской посёлок активно разрастался, но пока в новеньких жёлтых двух и трёхэтажных домах квартиры выдавались ИТР и квалифицированным рабочим. Мальчишки играли на улице с ребятами со двора и близлежащих бараков, но держались немного обособленно. - Эй, одесситы, - звали братьев с улицы, - Айда в футбол с нами! Мы без вас уже десять голов пропустили! Да, усиление в дворовой футбольной команде было неоспоримым. Борька сразу стал голкипером, и благодаря высокому росту, длинным рукам отражал удары в ворота, обозначенные двумя столбиками. А Лёвка выбрал себе позицию хавбека, и с нее умудрялся забивать точные голы. У пацанов из команды были припасены старые , перешитые из отцовских ватников штаны и куртки, в которые переодевались футболисты, чтобы свести соприкосновение с уральской грязью к минимуму. По вечерам продолжались занятия по русскому языку. Особенно любили мальчишки чтения перед сном. У Ривы сердце замирало от любви и нежности, когда она смотрела на Сергея, читающего вполголоса лёжа на кровати, и детей, положивших свои вихрастые головы ему на грудь. "Боже, чтобы эта идиллия не заканчивалась...", - молилась она про себя. Приближалась ноябрьская годовщина. На заводе был приурочен тожественный митинг с концертом, на который были приглашены и Звонарёвы. Идя в заводской, недавно отстроенный, как и весь Соцгородок, клуб, Сергей с удивлением и радостью замечал, что с Ривой постоянно здороваются. Вот и сейчас подбежала стайка молоденьких девушек: - Здравствуйте, Рива Абрамовна! - зазвучало многоголосье приветствий. - Здравствуйте, Нюра! Люба! Тоня! - в ответ начала здороваться Рива. - Тоже в клуб? А мы там петь будем в хоре, - самая бойкая девушка лучезарно улыбнулась., - А это ваш муж? - и она не стесняясь, кивнула на Сергея. - Я, кажется, вас видела, в главном корпусе ... - Да, я муж Ривы Абрамовны. Разрешите представиться, Звонарев Сергей Владимирович, из конструкторского - и Сергей нарочито чмокнул Риву в щёку. Девушки засмеялись, и переговариваясь между собой гурьбой побежали дальше. Рива улыбнулась: - Теперь тебя будут знать как мужа Ривы Абрамовны, медички. - Я буду гордиться этим, - Сергей был серьёзен и ещё прикоснулся губами холодной щеки. В большом новом клубе, больше похожем на средних размеров театр, в антракте между официальной и торжественной частью, Сергей испытал странное чувство удовлетворения, когда замечал и мужские внимательные и оценивающие взгляды, провожающие Ривы. На мгновение ему припомнился шумный ресторан в Порт-Артуре, гуляющих морских и сухопутных офицеров, и необычайно юную и манящую его темноволосую смуглянку, на которую он тайком любовался. И вот сейчас, почти четверть века спустя, он испытал странное дежавю. - Сергей Владимирович, вот вы где, а я вас везде ищу! - внезапно из толпы выкатился коренастый и казавшийся круглым парторг завода. - Мы просматривали личные дела сотрудников, и оказывается, вы один из трёх орденоносцев на нашем заводе! А из итээровцев вообще единственный! - темпераментный парторг начал жестикулировать от нахлынувшего возбуждения. - А почему без ордена?! Может выйдите и речь толкнёте? Сергей от неожиданности натиска опешил. Смог только пробормотать: - Нет, я же не готовился... Вдруг Рива, толкнув мужа в бок, зашептала ему на ухо. Звонарёв согласно кивнул. - А давайте он лучше рабочим расскажет о новейших методах мехобработки и внедрению системы допусков и посадок! - громко сказала Рива. Парторг восхищённо взглянул на Риву: - Блестящая идея! Внесём в план по повышению технической грамотности... Ваша супруга не только красавица, но и умница, Сергей Владимирович! - и довольный покатился дальше. Ночью, ворочаясь на неудобном матрасе, Сергей в который раз вспоминал их исступлённую единственную ночь в тёмном купе санитарного поезда. После тринадцати лет постоянной скорби он вдруг почувствовал, что вновь оживает, что непрошенные мысли всё чаще посещают его голову. Но, он тут себя оборвал, какое право он имеет на это?! Номинальное, если только, как законный муж. Она совершила материнский подвиг, сохранив его двух сыновей, его плоть, его кровь. А что сделал он?! Жил по инерции после той судьбоносной встречи. Почему он не рыл землю ногтями, почему не вцепился в горло всем этим людям, которые ему буднично говорили о смерти его детей и единственной женщины, которую он любил?! Почему он больше не искал?! Почему он поверил?! Все годы гражданской войны он жил надеждой, что он их найдёт. В самые трудные моменты, в госпитале, в мёрзлых полях, перед атакой, он мечтал, как они воссоединятся. И произошло поистине чудо, они нашлись, и приняли, и простили. Судьба сжалилась над ним, незаслуженно наградив этим чудом, его детьми, его Ривой. Так как он может думать о чем то бо́льшим? Но как сладко начинает ныть в подреберье, когда он берёт её тонкие пальцы или когда она треплет его по шее. Сорок семь лет, а мысли лезут, как студенту ...", - оборвал себя Сергей. На следующий день, в обеденный перерыв, пользуясь отсутствием Звонарева, Ниночка обсуждала вчерашнее мероприятие. - Теперь понятно, почему он вдруг женился! Такая красивая женщина, на артистку похожа! Тося из малярного, оказывается, мне про нее уже все уши прожужжала, какая новая медичка у нас, не хуже доктора. Теперь понятно, почему её даже с двумя детьми замуж взяли. Тактичная Ермакова, живущая со Звонарёвым в одном доме и постоянно встречающая его с мальчишками, только и сказала: - Да, благородный поступок. Надвигалась суровая зима. Мальчишки, впервые столкнувшись с метелью и снегопадом, который сделал дороги непролазными, пришли в неописуемый восторг. Родители, сбившиеся с ног в поисках зимней одежды и обуви для детей, их восторг не разделяли. Проще всего оказалось с обувью. Аккуратные чёрные валенки купили по вполне приемлемой цене у кустаря-одиночки в близлежащей Нахаловке, скоплению самопостроенных избушек и домишек близ завода, дожидающего сноса. Глядя на сыновей, которые с явным удовольствием примерили экзотическую для них обувь, родители с облегчением вычеркнули один пункт из списка насущных проблем. А вот с верхней одеждой пришлось сложнее. На барахолке приличная одежда стоила весьма дорого, не было и старой одежды, что бы её можно было перешить. Сергей без раздумий бы отдал своё единственное пальто, но на двух почти взрослых мальчишек из него точно ничего нельзя было выкроить. После долгих раздумий Сергей решил обратиться к Варваре Васильевне. Благодаря ей, а вернее её мужу - венерологу, были приобретены две телогрейки, в которых высокие и ладные мальчишки имели весьма бравый вид, особенно перетянутые ремнями как портупеей, чем особо гордились. Так же Варя помогла с зимним пальто и Риве, отдав ей школьное пальто Нади, которое стройной Риве пришлось впору. Однажды за ужином, когда настал черёд делиться новостями, Рива со смехом сказала: - На следующей неделе тоже сяду за парту, окунусь в студенческую жизнь. Оказалось, что Риву отправляют в мединститут на курсы повышения квалификации медицинских сестёр. Жить придётся там же в общежитие. Рива вопрошающе обвела мужчин взглядом: - Ну что же, без меня недельку продержитесь? - Мам, мы в Ленинград уже ездили, - начал Боря. - C папой продержимся! - успокоил её и Лёва. Сергей только потрепал мальчишек по отросшим волосам и ободряюще улыбнулся Риве. Ночью же на кухне Рива делилась одолевашими её сомнениями: - Что-то я так переживаю, учёба эта не вовремя, как будто я оторванные пальцы никогда не видела. Ты справишься? Может попросить кого из соседей, Марью Степановну, например, чтобы с ужином помогала? - Рива, не переживай так. Я столько лет жил холостяком, накормлю, - Сергей старался быть убедительным. - Теперь ты не холостяк, - улыбнулась Рива и пробежалась тонкими пальцами по широкой спине, обтянутой ворсистым хлопком. Дети заболели на следующий день после отъезда Ривы. Сперва занемог Лёвка, Борька продержался на четыре часа дольше. Сергей, придя с завода, нашёл дома уже двух вялых температурящих ребёнка. Такого страха он не испытывал и под артиллерийским ураганным обстрелом за все свои военные кампания. Первый порыв, бежать на переговорный пункт и позвонить Риве, Варе или Наде он отбросил. Оставить детей сейчас одних, или даже под присмотром соседки, было для него равнозначно предательству. Переговорный работал круглосуточно, ещё успеет, нужно сперва произвести разведку. Найдя градусник и померив детям температуру, он сперва не поверил глазам, температура приближалась к тридцати девяти. Раздев детей до трусов начал обтирать их прохладной водой, разведённой уксусом. Насильно поил тёплым чаем, обмахивал импровизированным опахалом из чертежей. Температура не спадала. -Лёвушка, Боренька, что с вами, что болит? - шептал он. - Мама, мама, во папа? Их виль папа..., - вдруг пробормотал Лёвка. У Сергея от ужаса зашевелились волосы, когда он услышал бред сына на идиш. Он сменил холодный компресс на огненном лбу: - Лёвушка, я тут. Папа тут. Папа хир, папа хир, майн либе сон... Лёва открыл мутные глаза, посмотрел на отца: - Мне дурно..., - и зашёлся рвотой. Сергей отнёс ребенка в ванную, раздел, помыл, закутал в простыню. Потом так же на руках принёс в комнату, положил на диван. Перестелил постель, убрал следы. - Пап, в уборную..., - проснулся Борька. Сергей на руках отнёс ребёнка, посадил. Там Борю настиг приступ рвоты. - Пап, - начал было извиняющимся тоном Боря. - Тебе не полегчало? - с надеждой спросил Сергей. Умыв старшего, перестелил постель, застелил чистую. -Пап, холодно...- Лёвку бил озноб. - Пап, одеяло, - вторил Борька. Сергей кинулся к детям, потрогал влажные лбы, покрытые холодной испариной. Жар сменился страшным ознобом. Переложил детей на кровать, укрыл их двумя одеялами, сам разделся, сняв кальсоны, лег между детьми на кровать, согревая их своим большим телом. Одеяла пахли рвотой, но дети согрелись и заснули. Всю ночь через каждые полчаса Сергей мерил температуру, с тревогой замечая, что ртутный столбик поднимается. Под утро начал вновь обтирать и обмахивать детей, поить их тёплым чаем. В шесть утра, как обычно, загудел заводской гудок. Перестелив ещё раз постель, и обтерев детей полотенцем, Сергей, наскоро одевшись, выбежал из квартиры. Припадая на прострелянную ногу, быстрым шагом дошёл до переговорного. Набрал номер. - Трибунских у телефона, - раздался вальяжный голос. - Это Звонарёв, - Сергей был краток. - Варю или Надю позови. - Они в больнице, дежурят. А ты чего в такую рань звонишь? - на той стороне провода громко зевнули. - Дети заболели. Высокая температура. Жены нет. Чем лечить? - протелеграфировал Сергей. - Сыпи нет? - Трибунских тоже стал по деловитому краток. - Нет, но их рвало. - Это от температуры. Сейчас всплеск заболеваемости. Пои, обтирай. - Я знаю. Может ещё что? - Адрес напомни. Врача вызову. На этом распрощались. Позвонил на работу. Сказал, что забюллетенил. Всю неделю Сергей лечил, кормил, стирал. Борька, как более крепкий, быстрее пошёл на поправку. А вот Лёвку ещё несколько дней попеременно мучал то жар, то озноб. Лёва стал необычайно капризный и даже плаксивым от слабости. Сергею приходилось уговаривать выпить даже тёплого молока с мёдом: - Лёвушка, сыночек, давай выпей по глоточку..., - уговаривал он. - Не могу, пап, противно, от одного запаха мутит - мотал головой Лёвка. В конце концов Сергей придумал. Зажав сыну нос, он влил ему стакан молока. Ночами, обнимая мальчишек, прислушиваясь к их дыханию, чувствуя их сердцебиения, Сергей в который раз думал о Риве, которая многократно пережила все болезни детей, и из его глаз готовы были пролиться слёзы, когда он представлял весь ужас детских болезней. Вернувшаюся с курсов Риву встретили уже вполне бодрые и весёлые мальчишки. - Мы справились! - с облегчением отрапортовал Сергей. Лёвка любил с самого немышленного детства, в моменты тревоги и неуверенности, лежать с матерью. Но теперь он стеснялся своей слабости, взрослый парень, а всё как маленький. И мама, видя его тоскующий взгляд, и как он долго ворочается, прежде чем заснуть, не раз спрашивала: - Лёва, радость моя, что с тобой? Может с тобой полежать?... Но Лёвка каждый раз отрицательно мотал головой. Во время болезни, он почувствовал себя маленьким, будто вновь вернулся в далёкое детство. Только с папой... С мамой и папой... И вот снова он не может заснуть, хотя вроде всё хорошо, мелкие школьные неприятности не в счёт. И Борька тоже ворочается еа своём втором ярусе. Мама с папой на кухне, о чём то вполголоса разговаривают. Лёвка безумно любит эти моменты, моменты настоящего счастья. Папа спит на кухне, на топчане, как солдат, но сейчас он заходит в комнату, подходит к его кровати и тихонечко спрашивает: - Лёва, можно я с тобой полежу? Борька тут же свешивается со своей верхотуры: - Я с вами!... Борька полюбил этот уральский город, так непохожий на родную шумную Одессу, практически с первого взгляда. И дело было не только в отдельной квартире с удобствами, в конце-концов он не помнил другую жизнь, кроме как в комнатушках коммуналок. Нет, конечно, ему нравилась и квартира, которая усилиями родителей стала такой уютной. И новые домики в заводском посёлке, и клуб, где показывали фильмы, и школа, где появились приятели. Но это неглавное. Главное, что мама удивительным образом помолодела, что чаще звучит её смех. Что папа действительно оказался самым лучшим. И им с Лёвкой захотелось вдруг стать младше, что бы продлить это ощущение детства... Да, папа это папа! Ни у кого нет такого отца! Он всё может, все умеет! И выше всех на голову, а то и на две. Причём во всех смыслах. Раньше они с Лёвкой спорили, кем хотят стать, когда вырастут, моряками или лётчиками. Сейчас всё чаще они приходят к одинаковой мысли, пойти, как и папа, на завод. Папа несколько раз брал их с собой на работу в каникулы, показывал цеха, свой отдел. Как к нему все уважительно относятся, и рабочие, и другие инженеры. Только и слышно: "Сергей Владимирович, товарищ Звонарёв!". И папа так со всеми уважительно, вежливо, от старичка на проходной и тётки с ведром грязной воды, моющую пол в цеху. Одна женщина за чертёжной доской даже спросила: - Это ваши? - Мои! - с гордостью ответил папа. В Одессе у соседок была излюбленная тема: - Эй, байстрюки, кто всё-таки ваш папашка? И маму тоже донимали: - Ривка, ты от какого наследного князя принесла этих говнюков в подоле?! И даже какие-то соседские малолетние бандиты скандировали с противным гоготом, когда мама шла по двору: - Шлюха белогвардейская! Подстилка офицерская! Мама шла с совершенно прямой спиной, но дома, когда думала, что дети спят, дала волю слезам. Борька не спал и слышал, как тихо мама всхлипывала. После этого они с Лёвкой и пришли в боксёрскую секцию. Добрый тренер Иван Ильич был единственным, кто не удивился при чтении их метрики. Обычно же при ознакомлении с документами на Боруха Абрамовича и Лейба Абрамовича Блюм все начинали внимательно их оглядывать и гадливенько или с каким-то до ужаса неприятным ехидным выражением усмехаться, словно их происхождение было ужасно неприличным или даже преступным. Даже в школе молодая учительница Нина Ивановна, знакомясь с классом, ехидно сказала, смотря в упор на голубоглазых мальчишек с абсолютно славянской внешностью: - Надо же Борух и Лейб, а так и не скажешь! Вот же они прикусили свои языки, когда папа нашёл их! Эх, жаль, что он был без ордена, тогда бы они вообще все лопнули от зависти. Зато сейчас всем ясно, что их папа Сергей Владимирович Звонарёв, и они этим фактом ужасно гордятся! ...Будто всегда, с самого начала, был только ты. Я знаю, что говорят. Или могут сказать. Что я его погубила. И в чём-то они правы. Я на одну ночь вернула его к жизни, зажгла огонь в его глазах... и на тринадцать лет их потушила. Лишила его покоя, обрекла на муки совести и утраты. Я всё решила за него, признаю. Но... не жалею. Ни на секунду. Потому что эти тринадцать лет у меня были они. Мои мальчики. Наши мальчики. Часть его, которую я сумела сохранить. А теперь... теперь у нас есть шанс зажечь этот огонь снова. Уже на всю оставшуюся жизнь. Я думала, что все эти тринадцать лет я люблю тебя. Но сейчас я понимаю — я любила тень. Любила воспоминание. Любила боль от твоего отсутствия и образ того юного прапорщика с бездонными глазами, что навсегда остался там, в прошлом. А сейчас... Сейчас моя любовь стала другой. Она не во сто крат сильнее — она стала настоящей. Она прорастает корнями не в память, а в каждый миг этой новой, общей жизни. Я люблю тебя, когда ты читаешь вслух детям, низко склонив голову над книгой. Люблю, как ты возишься с ними, как с несмышлёными котятами, позволяя им виснуть на себе. Я ловлю себя на том, что застываю у двери, слушая, как ты что-то объясняешь или читаешь. Я люблю смотреть, как ты чертишь вечерами на кухне, как из под кончика карандаша рождаются идеальные линии, соединяющиеся в сложный узел. Я даже люблю смотреть, как ты точишь карандаши сапожным ножом, и даже эти идеально отточенные карандаши дороги мне, потому что их касались твои пальцы. Я люблю тебя не героем моих грёз, а вот этого — настоящего. Я с удивлением вдруг поняла, что я не только мать. Я ещё и женщина. После рождения детей я впервые за долгие годы поймала себя на этой мысли. Я думала, что это — навсегда перевёрнутая страница моей жизни, но теперь, когда не нужно ежесекундно бороться, когда у меня появился защитник, опора, прекрасный отец нашим детям, я чувствую, как тает груз прожитых лет. Мне вновь семнадцать, и я жажду любви — любви одного-единственного, любви не только духовной, но и телесной, чувственной. Это нужно нам обоим, я постоянно ловлю на себе его восхищённые и робкие взгляды. Я сделаю нашу жизнь полноводной. Я уже делаю. Ты уже стал отцом. Теперь осталось вернуть тебе возможность вновь почувствовать себя мужчиной. Только дай мне ещё немного времени... Всё будет. В этом не было ничего удивительного, что Надя привязалась ко второй семье своего отца. Если не было дежурства, она забегала в воскресенье в гости, передавя приветы и гостинцы от матери с отчимом. Иногда её даже привлекали к непрекращающимся дополнительным занятиям по русскому языку. Часто она приносила какие-нибудь интересные книжки, которые потом запоем читались, зачастую вслух. Однажды, незадолго до нового года Надя принесла нашумевшую новинку, книгу "12 стульев". Захлёбываясь от смеха мальчишки, вырывая друг у друга пухлый томик, зачитывали наиболее смешные сцены. Надя и Рива от души смеялась, Сергей глядя на них испытывал такой прилив любви, что чуткая Надя поняла, что отец на пути окончательного выздоровления. Надя же выступила с инициативой встречать Новый год вместе, и чтобы первое и второе января мальчишки провели у них в гостях. Надя специально заранее подгадала график дежурств таким образом, чтобы выкроить эти дни. Мальчишкам был предложен весь спектр развлечений: пластинки, книжки, каток, кино и даже посещение театра. Братья с восторгом согласились. Новогодний вечер прошёл хоть и скромно, но весьма радостно. Опять перебирались толстые листы старых фотоальбомов, Надя рассказывала о своих детских ёлках, вспоминались трогательные истории из петербургской жизни. Мальчишки, осмелев, рассказали смешные истории о своих одесских соседях и одноклассниках, и похвастались текущими успехами. Рива скромно рассказала об операциях, в которых принимала участие. Варвара даже поинтересовалась, не хочет ли она вновь вернуться в операционную, на что Рива звонко рассмеялась. Выждав удобный момент, когда осталась наедине с Сергеем, Варвара тихо сказала: - Звонарёв, ты хоть сам понимаешь, как тебе неслыханно повезло? - До сих пор осознать до конца не могу, Варюша... Вернувшись на последнем трамвае в непривычно пустую квартиру, Рива, предварительно потушив свет, чтобы ещё больше не смущать Сергея, подарила себя полностью ему. Необычайно чуткая, нежная, и трепетная, она разрешила Сергею вновь стать мужчиной во всех смыслах этого слова. Как и тогда в санитарном поезде, это была полностью её инициатива, полностью её решение, к которому она шла несколько месяцев. Впервые за тринадцать лет почувствовав уже казавшиеся несбыточными ощущения, Сергей забился в судорогах, из глаз полились слезы не бывалого облегчения. Рива, вытирая слёзы с мокрых щёк мужа своими загрубелыми от тяжёлой многолетней работы подушечками пальцев, только и смогла сказать прерывающийся голосом: - Я всю жизнь тебя люблю... После зимних каникул стало традицией, что мальчики после занятий в субботу уезжали в гости к Варваре с ночёвкой. Родители же, словно наверстывая прошедшую молодость, не могли насытиться своим обретенным счастьем. Рива, потеряв счёт женского календаря, вдруг с ужасом поняла, что наступила менопауза. "Вот и закончился мой женский век", пришла горькая мысль. "Но что же, чему быть, того не миновать, любящий муж, двое сыновей, не стоит так переживать", успокаивала она себя. К тому же самочувствие было на редкость прекрасным. И даже когда она с ужасом заметила, что одежда становится ей тесной, старалась не паниковать, а лишь расставляла швы на своих немногочисленных платьях. К тому же Сергей не переставал ей восхищаться, а субботние ночи были как никогда страстными. Но однажды, уже ближе к окончанию учебного года Рива почувствовав неладное, поехала в больницу. К её немалому смущению, был один врач, к которому она меньше всего желала попасть. Но Надя лишний раз напомнила, что она прежде всего врач, и выслушав весь анамнез, успокоила Риву, что это необязательно опухоль яичника. Рива, уже мысленно себя похоронив, подняла вопрошающий взгляд на Надю. Та, приняв деловой вид прямо спросила, живут ли они половой жизнью. Смутившись еще больше, Рива кивнула. Договорившись, что завтра её осмотрит другой врач, распрощались. Диагноз Нади подтвердился на следующий день, Рива ждала ребёнка. Возвращаясь домой на громыхающем трамвае, Рива, стараясь не думать о возможных осложнениях, думала, как бы тактично преподнести эту сногсшибающую новость мужу. Ничего не придумав, она засмеялась, представив изумление мальчишек, что у них появится братик. Ночью на кухне, когда мальчишки уже спали, подошла к чертившему за кухонным столом Сергею. Поцеловав его в шею, и потрепав густую русую, с редкой проседью шевелюру, оторвав его руку от столешницы, положила на свой уже заметно выступающий живот.Сергей, оторвавшись от чертежа редуктора, вопросительно на неё взглянул. - Серёжа, милый, только не волнуйся, - начала она. Сергей заметно побледнел. - У нас будет маленький...- Сергей, не отдавая себе отчёта вскочил с табурета, подхватил Риву на руки: - Уррра! В кухню прибежали обеспокоенные сонные мальчишки. Рива в очередной раз удивилась, как они возмужали с прошлого года. Сергей, осторожно опустив Риву на пол, обвёл всех взглядом своих совершенно молодых ярко-голубых, как у его детей, глаз, сказал сдавленным голосом: - Лёва... Боря.. У нас будет маленький..., - и не стесняясь подросших сыновей поцеловал в губы ту, которую любил уже четверть века. Борис, здравствуй! - Здравствуй, дружище! Давно не звонил, совсем старого однополчанина позабыл... - Виноват, каюсь... Не до того было, если честно... - Чем же ты занят был? Новое сверхсложное и секретное изделие проектировал? - Да, есть у меня одно новое изделие, - Звонарёв довольно рассмеялся, - теперь ночами весь песенный репертуар повторяю. Ну и так дел невпроворот, то русский повторяем, то воздушный змей строили и запускали, то на коньках учились стоять, то велосипед старый ремонтировали, то мяч футбольный латали, ну и так, Джека Лондона почитать тоже надо ... - Дружище, ты всё-таки впадаешь в детство?! Или как понимать... - Так и понимай! Чудеса случаются! Мы нашлись!