Преданность

Они поругались в очередной раз. Тот единственный, кто всецело понимал Чжана Бусюня, тот, с кем мыслили одинаково, понимали мир одинаково, устремлялись к одной цели, — Чжан Гаоюань теперь изменился так сильно, что порой их прежнее единство казалось Чжан Бусюню иллюзией. Власть ли ударила генералу в голову или поиски эликсира бессмертия свели его с ума, но иногда Чжан Бусюнь не узнавал его. Говорить с таким Гаоюанем было бесконечно трудно, спор был подобен защите крепости, которую осаждают бесстрашные и умелые безумцы. Чжан Бусюнь отбивал атаки, уставая при этом, как после настоящего боя. Ситуацию осложняло то, что он любил этого безумца — любил настоящего Гаоюаня, что до сих пор был там, рядом, за пеленой ослепивших его желаний. И Чжан Бусюнь всей душой хотел возвращения человека, покорившего и подчинившего его себе с первой минуты знакомства. Он мог казаться закрытым и неприступным, но хорошо знал себя и знал, что его сопротивление самоубийственным порывам Гаоюаня — единственное сопротивление, которое он может оказать. Он не раз уступал словам, мыслям, а главное — взгляду генерала, выторговывая лишь мелкие поблажки, вроде возможности достойно похоронить убитых, как скот, жителей деревни туманов. Он проигрывал эту битву — и пока не видел возможности переломить ход событий. И он так устал в этой непрерывной борьбе с тем, кого столь безгранично любил... — Ваш чай, командир. — Доу Чэн появился, как всегда, неслышно и, как всегда, своевременно. Чжан Бусюнь усмехнулся. Совсем недавно адъютант вошел в двери его кабинета зеленым мальчишкой; а теперь его взгляд, все еще слишком ясный, будто бы понимал чересчур многое. Как это было некстати и не к месту: влюбленность адъютанта, которую тот не выпячивал, но и не считал особо нужным скрывать. Тогда, во время их разговора на троих, Чжан Гаоюань рассмеялся, словно преданность адъютанта своему командиру действительно могла служить поводом для веселья; но Чжан Бусюнь знал, что генерал задет — как решительным отказом Доу Чэна от его гипотетического предложения, так и неприкрытым чувством, светившимся в глазах адъютанта. Никто из них никогда не смотрел на другого так: Чжан Бусюнь всегда был слишком закрыт, а Чжан Гаоюань — слишком увлечен своими идеями. Еще тогда Чжан Бусюнь подумал, что Доу Чэн избрал в жизни неимоверно тяжелый путь и что стоило бы отправить его подальше от себя, чтобы тот опомнился, очистил сердце и сумел начать все сначала. Он уже хотел было предложить это адъютанту, но что-то во взгляде напротив заставило подумать, что Доу Чэн сочтет подобное предложение унижением или, хуже того, намеком на недостаточное усердие в службе. Чжан Бусюнь просто не смог выговорить приготовленные слова под этим неизменно ясным и открытым взглядом. — Вы выглядите уставшим, — произнес адъютант. Чжан Бусюнь и сам знал это, но покачал головой. — Я не устал, А-Чэн. Просто немного расстроен. — Я могу чем-то помочь? — Нет. Иди отдыхать. — Чжан Бусюнь перевел взгляд на бумаги. Да, он чувствовал себя уставшим от бесконечной войны с Гаоюанем, войны, тесно переплетенной с любовью, которая выматывала не меньше. И, может, он был бы рад хоть на несколько часов расслабиться и ни о чем не думать. Но разве мог он позволить себе отдых сейчас, когда ситуация накалялась с каждым днем? Может быть, когда-нибудь потом, после... "После ничего не будет", — ворвалась в голову мысль, которую Чжан Бусюнь не успел удержать, как делал обычно. Надежда на будущее, на то время, когда они с Чжан Гаоюанем найдут путь к примирению, была единственной опорой, единственным светом, благодаря которому Чжан Бусюнь еще шел и не падал в отчаяньи... — Командир... И, может быть, еще взгляд Доу Чэна. Слишком верящий, слишком преданный, слишком влюбленный. — Почему ты еще здесь? — спросил Чжан Бусюнь намного мягче, чем следовало. У него не хватало сил противостоять еще и преданности адъютанта. — Командир, — твердо повторил тот. — Я все понимаю, но выслушайте меня. Я знаю, почему вы ни разу не дали понять, что замечаете мои чувства. Вы не хотите давать и капли надежды, потому что она будет ложной. Но я все равно... — Адъютант! — ...все равно испытываю эти чувства, — договорил Доу Чэн, словно не услышав предостерегающего оклика. — И знаю, что нет ни единого шанса на ответное пламя или хотя бы искру. — Он старательно избегал слова "любовь", и Чжан Бусюнь не мог не чувствовать благодарности за это. — И раз уж я все понимаю и принимаю, почему бы не позволить мне помочь вам отвлечься от дел и испытать немного удовольствия? Это никому не принесет вреда. — Это принесет боль тебе, А-Чэн, — возразил Чжан Бусюнь. Он всеми силами пытался избежать подобной ситуации, всегда своевременно останавливая адъютанта. Но на этот раз, все из-за той же усталости, он не успел отреагировать как должно, и попал в ловушку. Прямое объяснение было неизбежным. Чжан Бусюнь собрал остатки душевных сил. Прямота характера и твердая воля Доу Чэна делали его сильным противником в споре. К тому же его сердце переполняла любовь, придавая любому высказанному аргументу дополнительную мощь и убедительность. Как же это все не вовремя... — Давай оставим все как есть, — все же попытался он сгладить происходящее, затушить разгорающееся пламя в зародыше. Однако по лицу Доу Чэна тут же стало ясно, что эти слова не возымели никакого действия. Адъютант сделал первый шаг, и теперь не было никаких шансов, что он повернет обратно. Как и сам Чжан Бусюнь, его адъютант не любил отступать. Иначе бы он и не задержался на этой должности. — Я знаю, что это будет больно, — сказал он, и только легкий звон в голосе выдал его напряжение. — Но видеть вас на пределе сил и не иметь возможности помочь хоть чем-то тоже больно. Он вдруг присел рядом со стулом Чжан Бусюня, ловя его взгляд и мгновенно переводя обстановку из сугубо официальной в неудобно личную. — Я обещаю не питать никаких надежд, — все так же звонко произнес он, и Чжан Бусюню послышалась нотка отчаяния в его тоне. — Обещаю никогда ничем не напоминать об этом. Обещаю, что абсолютно ничего не изменится. Просто дайте мне шанс сделать для вас хоть что-то большее, нежели только выполнять долг адъютанта. — Это ни к чему, — возразил Чжан Бусюнь. Но блеск глаз Доу Чэна был так близко, а его речь так горяча, что возражение прозвучало далеко не с той твердостью, с которой должно было. Это уловил Чжан Бусюнь; это уловил и Доу Чэн и чуть подался вперед. Его руки забрали в плен устало лежавшую на колене ладонь командира. — Это единственное желание, которое у меня есть. — Его глаза распахнулись, будто видели нечто прекрасное, а не вымотанного до предела человека, державшегося только благодаря силе своего духа. — Позвольте мне исполнить его. Я знаю, что вы будете думать не обо мне, но это не страшно, это не больно... не так больно, как знать, что этого никогда не случится. Позвольте мне, только сегодня. Пожалуйста, не отсылайте меня, не оставайтесь один, прошу вас... Его дыхание было таким же горячим, как слова, и, казалось, обжигало щеки Чжан Бусюня, хотя их с адъютантом разделял взмах руки. Одно слово, даже один кивок, согласное движение ресниц могли бы убрать всякое расстояние между ними; но имел ли Чжан Бусюнь на это право? Он знал ответ — однозначное, несомненное "нет". Ему нельзя было воспользоваться чувствами адъютанта, он не имел права даже на то тепло, в котором отогревалась сейчас его ладонь; но это же тепло подтачивало решимость Чжан Бусюня оставаться непоколебимым. Доу Чэн действительно все понимал и не собирался обманываться; и все-таки по отношению к нему было так нечестно брать что-либо, ничего не отдавая взамен. Он уже был в долгу — позволяя произносить эти слова и слушая их с удивившей самого жадностью, позволяя прикасаться к своей ладони и не имея сил выдернуть ее из горячих, подрагивающих пальцев. Чжан Бусюнь прикрыл глаза, сжал челюсти, собирая все силы. — Нет, — произнес он, резко поднявшись. Рука выскользнула из ладоней адъютанта. Чжан Бусюнь вслепую сделал несколько шагов в сторону. Хотя он уже открыл глаза, зрение оставалось расфокусированным, на секунду он даже испугался, что упадет, но удержался на ногах. Может быть, отдохнуть действительно стоило — но не так, как предлагал адъютант. — Иди. Я благодарен за твои слова, но я не могу... Руки адъютанта сжали его плечи. Спиной Чжан Бусюнь чувствовал биение чужого сердца. Доу Чэн действительно не умел отступать. Ведь его наставником был сам Чжан Бусюнь. — Воспоминания об этих мгновениях станут самым дорогим, что у меня есть, даже если вы прогоните меня. — От его голоса, слов, жаркого дыхания по шее Чжан Бусюня побежали мурашки. — Но вы никого не предадите и никому не навредите, если снизойдете к моей просьбе. Однако если скажете уйти... — Его голос оборвался, и Чжан Бусюнь ясно ощутил боль чужого сердца. — Я подчинюсь приказу и не посмею более настаивать. Казалось, именно сейчас наступил момент, когда все можно было закончить так, как было бы правильно. Но неживой голос, которым Доу Чэн произнес последние слова, разом ослабевшая хватка на плечах — ничто из этого не было правильным, ничто из этого не говорило о порядке. И Чжан Бусюнь, как ни пытался, не смог произнести нужных слов. Вместо этого он поднял руку и накрыл ладонь адъютанта. И остановился, сам испугавшись того, что сделал. — Командир... — прозвучало за спиной, и Чжан Бусюнь мог бы поклясться, что ни в одном голосе никогда не слышал столько недоверчивого счастья. В следующий же миг горячие губы прижались к его пальцам, целуя нежно, жадно, благоговейно и бесстыдно. Чжан Бусюнь подумал, что Доу Чэн никогда бы не подумал стыдиться своего чувства — и был бы прав. Если бы между ним и Гаоюанем все могло быть также просто и открыто… Но сейчас другой человек прикасался к нему, прикасался недопустимо интимно, так, как Чжан Бусюнь никогда никому бы не позволил, кроме единственного, кроме Гаоюаня… Это было странное ощущение; и пальцы Чжан Бусюня дрогнули, и сердце тоже дрогнуло, хотя Чжан Бусюнь знал, кому оно принадлежит до скончания дней. Доу Чэн обошел его, не выпуская руки из своих ладоней, встал напротив. Чжан Бусюнь посмотрел в его лицо и увидел то, что ожидал: огромную, невыразимую любовь, любовь-преданность, любовь-поклонение. Это было удивительно; Чжан Бусюнь не понимал, почему такое сильное чувство направлено именно на него, чем он мог это заслужить. Это было очевидно неправильно, и от того ему стало не по себе. Он захотел сказать об этом, но Доу Чэн выдохнул и чуть дрогнувшими пальцами невесомо накрыл его губы, оборвав несказанное, затем так же легко провел по щеке. Чжан Бусюнь понял, что адъютант тоже не вполне верит в реальность происходящего. Может, и к лучшему; может, так будет менее неловко. Доу Чэн наконец выпустил его руку и принялся расстегивать пуговицы мундира. И это тоже было тем, что Чжан Бусюнь не позволял делать никому. Мундир был не просто форменной одеждой — он был символом принадлежности, преданности идее и человеку. Но Доу Чэна не хотелось оттолкнуть — может быть, потому, что он тоже был частью этой службы, этой идеи. Он был в какой-то мере частью самого Чжан Бусюня, этот молодой солдат, бесхитростно и бесповоротно преданный идеалам, воплотившимся для него в его командире. Эта мысль, о том, что они уже в чем-то едины и слиты, внезапно примирила Чжан Бусюня с происходящим, растворила его внутреннее сопротивление. Может быть, во всем этом действительно не заключалось ничего плохого. Добравшись до последней пуговицы, адъютант замер, не поднимая глаз. "Что?" — хотел спросить Чжан Бусюнь, но тут же понял, что. Понял и то, что сделать это следует ему самому, поскольку адъютант ни за что не решится на этот шаг. Что ж, дав согласие, он не должен ждать, что за него выполнят всю работу, верно? Чжан Бусюнь приподнял голову Доу Чэна, взявшись за подбородок, и коснулся губами его губ, откликнувшихся спустя мгновение. В поцелуе Доу Чэна сквозило все то же благоговение, и Чжан Бусюнь снова подумал, насколько неправильно с его стороны было соглашаться на то, что сейчас происходило; но он уже не мог отозвать согласие, не мог остановить Доу Чэна. Сейчас отказ был бы сродни прерыванию ритуала. Его мундир был снят и наброшен на спинку кресла, небрежно и в то же время аккуратно. Руки адъютанта вытянули из-под пояса брюк белую рубашку, забрались под нее, гладили, ласкали, разжигали желание, прогоняли усталость, заменяя ее чем-то другим, почти забытым — Чжан Бусюнь и не помнил, когда в последний раз навещал весенний дом, служба и Чжан Гаоюань заполняли все его дни и даже бессонные ночи, когда усталость отступала перед тревожными размышлениями. Сейчас все было иначе — эти прикосновения не были куплены, за ними стояла любовь, и в жизни Чжан Бусюня это было впервые. Какой же жалкой была его полная забот жизнь!.. Но эта мысль тут же пропала — губы адъютанта коснулись его лба, прикрытых век, щек. — Не думайте ни о чем, — шепотом произнес Доу Чэн. — Забудьте ваше имя, и забудьте мое. Служба подождет вас. Отдохните. Его поцелуи спускались все ниже — по шее, уставшей от вечно застегнутого воротника, по груди, вздымавшейся и опадавшей от частых вдохов, по животу… Звякнула пряжка ремня, тихо щелкнула пуговичка под ловкими пальцами. Чжан Бусюнь понял, что немного возбужден. Честно говоря, он не был уверен, что захочет; и, однако, теперь хотел — так непривычно бережны были прикосновения, так трогательны безмолвные просьбы, так безмерно чувство, которому он сдался… — Присядьте, — попросил Доу Чэн, направляя его; и Чжан Бусюнь послушно сделал шаг назад, и еще, пока не наткнулся голенью на кушетку. Жесткая, как все, что его окружало, сейчас она показалась удобной. Чжан Бусюнь откинулся на спинку, расслабляя утомленные мышцы. Его колени раздвинули; адъютант опустился между них, продолжил целовать живот, сдвигая брюки и нательное белье ниже, лизнул паховую складку, и Чжан Бусюнь неожиданно для себя застонал. Слишком неожиданной была эта нежная, полная любви ласка. Он уже не думал, заслуживает ли ее, наслаждался, чувствуя себя немного виноватым — но даже в этой вине была капля какой-то необычной сладости. Прикосновения Доу Чэна были бережными, трогательными, словно молитва, и это не звучало странно применительно к тому, чем они занимались. Это был не секс, это была любовь, сейчас Чжан Бусюнь всем существом ощущал разницу. Он отдавался ощущениям, наслаждению, отдавался Доу Чэну, и это не было ошибкой. Желание разгоралось неспешно, но настойчиво, рот адъютанта был послушен и исполнителен — ничего иного Чжан Бусюнь и не ожидал. Не ожидал он и того, что эта привычная старательность так подействует на него, заставляя кровь быстрее бежать по венам. Усталость отступила, спряталась до поры до времени, тело охотно откликалось на малейшее прикосновение. Еще бы — что было в жизни Чжан Бусюня? Несколько соитий в юности, когда полные подростковой похоти тела не знали, что делать друг с другом, и выходило быстро, неощутимо, порой болезненно, с яркой вспышкой сладости в конце, которую не успевали даже распробовать. А позже, на службе, в голове был только Чжан Гаоюань, а вне ее — редкие визиты к весенним девушкам, которые знали, как доставить удовольствие телу, но не касались ни души, ни сердца — то была не их территория. И вот теперь адъютант, с которым Чжан Бусюнь клялся себе не иметь ничего личного, ломал его стены, как приливная волна рушит крепость — без звука, без боли, неотвратимо... Ломал так искусно, что когда голова Доу Чэна склонилась еще чуть ниже, когда он взял еще немного глубже, Чжан Бусюнь тихо застонал, забыв, кто он и где он. Эти минуты ему хотелось считать своими, не принадлежащими больше никому. Не мыслями, но образами, возникающими в тумане, к нему пришло понимание Чжан Гаоюаня. Генерал вовсе не ревновал его тогда, в их разговоре на троих. Он завидовал. Знал, как Чжан Бусюнь восхищается им самим, как предан, готов отдать за него жизнь — и все же противоречия медленно и верно разводили их по разные стороны. Даже если бы Чжан Бусюнь вот так же опустился между его колен и позволил распорядиться своим ртом, даже если бы Чжан Гаоюань принял это его предложение — между ними все так же стояли бы недосказанные мысли, незаконченные споры, непримиримость позиций. Чжан Бусюнь не был для генерала тем, чем для него самого был Доу Чэн. Чжан Гаоюань не мог получить ничего подобного. В прозрении Чжан Бусюнь вдруг понял, что его адъютант — жемчужина, редкое сокровище, подобным которому желали бы обладать многие, и остро пожалел о том, что сам — не желает. Не того заслуживал этот юный воин, вовсе не того... Голова отдыхала в ненужных размышлениях, а тело подчинялось почти забытому удовольствию, разгоралось, жар скручивался в горле, в груди, в животе, и уже почти невыносимо хотелось выплеснуть его. Чжан Бусюнь поймал пламенный, темный взгляд Доу Чэна, слабо улыбнулся ему в ответ. Тень вины снова коснулась его, но подталкивая не отступить, а продолжать, длить происходящее, довести его до ослепительного завершения. Чжан Бусюнь протянул руку, коснулся волос Доу Чэна, погладил. Тот чуть слышно застонал и склонился еще ближе, пропуская Чжан Бусюня в свой рот так глубоко, как только мог. Стенки горла мягко сжали головку, и это было прекрасно. Чжан Бусюнь откинулся назад, прикрыл глаза и перестал думать о чем бы то ни было, слушая только свое тело, получая все наслаждение, которое могли дать эти недолгие минуты. Доу Чэн, как всегда, будто услышал его мысли и желания, двигался неторопливо, глубоко принимал в рот, гладил ладонями напряженные бедра, живот, дотягивался до сжавшихся твердых сосков, и руки его были как теплая речная вода, омывающая тело и уносящая грязь, печаль, заботы. Желание простого плотского удовольствия собиралось, стекалось туда, где губы Доу Чэна сжимали его, где было мокро от слюны, горячо и тесно и хорошо, так хорошо... Чжан Бусюнь выдохнул и судорожно втянул воздух снова, со всхлипом, забывая, что он Чжан Бусюнь, что он... что у него... что ему... Временно все перестало иметь значение, кроме того, что делал с ним Доу Чэн. Он не пытался растянуть или подогнать удовольствие, не толкался навстречу, лишь тихо постанывал, чувствуя, как становится прерывистым дыхание, как кровь все быстрее бежит по жилам, как огонь заполняет его, очищая и преображая, и как семя в конце концов выплескивается в прекрасный жаркий рот влюбленного в него человека. В несколько мгновений усталость снова охватила его, но это была хорошая усталость, усталость удовлетворенного тела. Доу Чэн смотрел на него, машинально вытирая рот, смотрел так, что сердце таяло и хотелось остаться навсегда в этом взгляде, в этом мире, где его так любили. Сознание уплывало, глаза закрывались сами собой. — Ты можешь... взять, если хочешь... А-Чэн... — Мысли отказывались формулироваться точнее, да и язык ворочался с трудом, не позволяя объяснить, что Чжан Бусюнь имеет в виду. Он не находил ничего постыдного в том, чтобы оказаться с адъютантом снизу, считал, что раз уж позволил случиться этому контакту, то любое его продолжение к обоюдному удовлетворению будет приемлемым. Его смущала скорее собственная сонливость, мешавшая развернуть свое предложение в ту форму, которая покажется адъютанту допустимой. Но вряд ли Доу Чэн воспринял бы его всерьез, даже если бы Чжан Бусюнь сумел объяснить свой взгляд на вещи. Представления адъютанта о субординации, а больше того — его уважение и преклонение привели бы к тому, что он счел бы такую возможность странной и противоречащей всему его мироустройству. Если бы Чжан Бусюнь имел такую возможность… Он бы научил Доу Чэна тому, что предпочтения в занятиях любовью не имеют ничего общего ни с возрастом, ни со статусом, ни с характером человека; что в постели, сняв форму и называя друг друга по имени, они равны и могут позволить себе все, что сочтут нужным. Они бы вместе искали то, что устраивает обоих, что нравится, открывали бы новое каждый день — для обоих наверняка многое было бы внове, - узнавали друг друга, радовались друг другу и, наверное, были бы счастливы. Наверное. Чжан Бусюнь моргнул, оторвавшись от бесплодных мечтаний. Он не мог дать Доу Чэну ничего, кроме нынешнего часа. Он принадлежал не себе, принадлежал службе, принадлежал Чжан Гаоюаню, в конце концов. Так что по сути адъютант, отказываясь от предложенного ему, был совершенно прав, хотя и не по той причине, которую назвал бы сам. Уплывая в сон и не имея возможности с ним бороться, Чжан Бусюнь хотел как-то поблагодарить Доу Чэна, показать собственную признательность. Но его хватило лишь на едва различимое "А-Чэн" и ласковое прикосновение ладони к щеке. Потом он уронил голову набок и упал в сон, как падают с обрыва, мгновенно и бесповоротно. Сон его был тих и спокоен. Доу Чэн, так и не проронивший больше ни слова, тронул пальцами щеку, которой коснулся Чжан Бусюнь, поднялся с отозвавшихся болью колен. Он настоял на своем, сделал все, что мог, и теперь видел, что это не было напрасным. Его командир получил разрядку, отдых и сон. А то, что он попытался сказать, засыпая… Либо Доу Чэн неверно расслышал его слова, либо неправильно понял. Во всяком случае, он не позволил себе даже секунды обдумывать сказанное, поскольку в его реальности ничего подобного нельзя было и вообразить. К тому же у него было еще много дел. Смоченным в теплой воде платком он вытер тело спящего Чжан Бусюня, аккуратно прикасаясь к самым интимным местам, действуя, как медбрат, а не как любовник, которым он не был и не мог бы быть. Собственное возбуждение никуда не делось, однако Доу Чэн умел отодвигать личные потребности ради куда более важных дел. Несколько раз выполаскивая ткань, он освежил Чжан Бусюня, насколько смог. Привел в порядок белье, застегнул рубашку, осторожно заправил ее в брюки и застегнул ремень. Бережно приподняв командира за плечи, Доу Чэн развернул его, укладывая на кушетку, затем поднял с пола ноги одну за другой, снял ботинки, устроил Чжан Бусюня удобнее. Скрестил его руки на груди, накрыл покрывалом от плеч до ступней. Так было тепло и уютно и можно было хорошо отдохнуть. Он огляделся. Поставил ботинки Чжан Бусюня у кушетки, пятка к пятке, поправил лежавшую на столе фуражку, расправил на спинке стула мундир, чтоб не измялся до утра. Вылил из миски остывшую воду, прополоскал и повесил сушиться платок. Сложил стопкой бумаги на столе, закрыл и убрал на место папку, выложил ровным рядом ручки и карандаши. Больше делать было нечего. Самый прекрасный, выпрошенный, вымоленный час его жизни подошел к концу. Доу Чэн не жалел ни об одной его секунде. Перед тем, как выйти, он еще раз долгим взглядом осмотрел командира и тихо выдохнул. Все было в порядке. Как должно.