Метки

Робер знает, что Альдо не для него, и Альдо тоже это знает. Трудно не заметить бледно-лиловое щупальце, обвивающее левое предплечье, когда Робер закатывает рукава рубашки. Альдо и замечает, ухмыляется, но так ничего и не спрашивает, хотя морскую тварь с герба Приддов не распознать невозможно. Робер предназначен кому-то, Альдо тоже предназначен кому-то. Но метку Альдо Робер никогда не видел, может, она и не появилась ещё. А его собственная — вот она, прячется под льняным рукавом, забралась под кожу. Однажды, напившись, Робер, пытался её срезать, но метка проявилась снова, поверх шрама. Робер отмечен Приддами, но ни одного Придда в его жизни не было, кроме той стройной девочки Ирэны. Он уже и лица её не помнит, помнит только своё смущение и её прямолинейность. Может быть, она знала, что он обручён с Приддами, обречён на лиловые щупальца? Тело Робера не отозвалось на появление Ирэны, рука тогда осталась чистой — для проявления метки недостаточно просто встречи и разговора. Нужно прикосновение, кожа к коже, тело к телу, а лучше губы к губам — пить чужое дыхание и отдавать своё. Робер не решился притронуться к Ирэне, потому что испугался. Потому что был слишком молод и глуп, а потом оказалось, что всё только к лучшему. Угодили бы в опалу все вместе. Герцог Придд своих зятьев не спасает, когда они затевают мятежи. Робер заметил метку только в Агарисе — когда первый раз смог подняться на ноги, чтобы дойти до купальни. Была ли она, когда его привезли в приют Святого Марка, или проявилась там, Робер не знал. Его лихорадило, он то и дело проваливался в забытьё, кто-то его обмывал и перевязывал, кто-то менял на нём рубаху и перекатывал с боку на бок. Путь от Ренквахи до Агариса неблизкий, и Робер понятия не имеет, как ему найти теперь человека, который к нему прикоснулся намеренно или случайно. Человека, предназначенного ему судьбой. Робер и не хочет его искать. А Альдо плевать. «Ты мой маршал», — говорит он и смеётся. И садится Роберу на колени, чтобы прижаться губами к губам. Теперь, когда Робер живёт в гостинице, а не в приюте, Альдо полностью утратил благоразумие, а Робер не может ему отказать. Поцелуи Альдо кружат ему голову почище вина с родных виноградников. Робер помнит: солнце просвечивало насквозь полупрозрачные кисти, пахло землёй и виноградным соком, до самого горизонта были зелень, и сияние, и бесконечно-голубое небо. Альдо на вкус такой же, как тот, давно минувший, летний полдень в Эпинэ, как счастье, как дом. Робер закрывает глаза, а потом открывает снова, чтобы посмотреть на Альдо с припухшими от поцелуев губами, с затуманенным взглядом и растрёпанными волосами. Робер пропускает мягкие пряди между пальцами, обхватывает затылок, и Альдо довольно жмурится, а потом начинает нетерпеливо ёрзать, лезть руками под рубаху Робера, трогает живот, гладит рубцы шрамов на боку. Альдо нетерпелив в своих желаниях, и его нетерпение передаётся Роберу. В паху тяжелеет, дыхание сбивается. — Позволь мне, — бессвязно шепчет Альдо, стягивая с него рубаху, путаясь пальцами в завязках и пуговицах. — Робер, ты же позволишь мне? — Зачем ты спрашиваешь? Прежде они не раздевались полностью, и теперь нагота Альдо ослепляет. Обнажëнного Альдо стоило бы воспевать в стихах, но Роберу стихосложение никогда не давалось. Робер смотрит и видит: Альдо белый, бледный, розовый, совершенный. Сложён как древний герой из забытых времëн. Пробившиеся сквозь ставень солнечные лучи золотят его кудри, венчая Альдо сияющей короной. Альдо рождён быть королём, рождён не для опального маркиза Эр-При, изгнанника без гроша в кармане. Слова мечутся в голове, мысли разбегаются. Взгляд Робера прослеживает едва заметную полоску светлых волос до самого паха, до полностью стоящего члена, и Робер облизывает губы. На Альдо невозможно смотреть и невозможно отвести взгляд. На груди у Альдо еле заметный розовый шрам от гоганского ножа. Роберу хочется его стереть — шрам напоминает о договоре, о грядущей войне, о хрупкой рыжей гоганни. О том, что может отобрать у него Альдо. Робер падает спиной на кровать и закрывает глаза. Широкие твёрдые ладони Альдо скользят по его груди, задевают сосок, принуждая Робера вздрогнуть. Губы Альдо прижимаются к ключице, оставляют влажные следы на коже. Ноги Альдо прижимаются к ногам Робера, бëдра к бëдрам, член трётся о член, болезненно и приятно. — Ты мой, — говорит Альдо и легко прихватывает плечо зубами. Альдо расцвечивает грудь Робера багровыми метками, новые знаки внимания появляются рядом с уже выцветшими следами. Альдо жадный, но у Альдо есть только Робер и Матильда, а больше у него никого нет. Робер позволяет себя присвоить, он хочет принадлежать Альдо, хочет, чтобы зверь Раканов проступил на его коже, чтобы невидимая цепь соединила их навсегда. Но у него есть лишь лиловое щупальце. Каждый раз, когда Альдо прикасается к Роберу, метка теплеет, посылая волны дрожи, и кажется, что щупальце еле заметно шевелится под кожей. Альдо опускается ниже, прижимается щекой к его бедру, гладит паховую складку, и Робер раздвигает ноги, придерживает руками колени, открываясь. Он возбуждён так сильно, что перехватывает дыхание. Альдо обводит пальцами его задний проход — это стыдно и сладко одновременно, Робер никому больше такого не позволял и не позволит. Он ждёт привычной тянущей, распирающей боли, он готов к ней, но Альдо сегодня щедро льёт масло, пачкая простыни, и медлит прежде, чем войти в Робера и заполнить его собой. — Так хорошо? Робер? — спрашивает он и, не дожидаясь ответа, начинает двигаться, плавно и неотвратимо, как море накатывает на берег. Робер стонет. Альдо слишком много, ему не вместить столько, невозможно, ему хорошо и плохо одновременно, и не найти подходящего слова, чтобы описать то, что он чувствует. Он хочет, чтобы это прекратилось. Он хочет, чтобы это не прекращалось никогда. Он цепляется за Альдо, а тот толкается снова и снова, грубо и резко, ему мало. Ритм ломается, убыстряется, усиливается, подводит Робера к самой грани: вот сейчас, ещё немного… Робер обхватывает свой член, отчаянно пытаясь догнать ускользающее удовольствие, двигает рукой, потирает пальцем уздечку. Он смотрит на Альдо: покрасневшее лицо, приоткрытый рот, влажный от пота висок, на котором бьется жилка, волос липнут ко лбу. Метка Робера становится горячей — и тут же Альдо содрогается, изливаясь внутрь него с полустоном-полувсхлипом. И Робер срывается следом — в безграничное наслаждение, в крошечный миг небытия, полный сверкающей звездной пыли. Неважно, кто кому предназначен. Всё неважно, пока Альдо может вот так лежать рядом на смятой постели, прижимаясь щекой к подушке, пока он смотрит на Робера хитрым весёлым взглядом. — Я слышал, есть такие люди, — начинает Альдо, — которые могут нанести любой рисунок на кожу. Прокалывают иглой, втирают чернила… Говорят, так можно перекрыть метку или даже изменить её. У нас достаточно денег, Робер, мы могли бы. Хочешь? — Тебе нельзя, — отвечает Робер. — А мне не стоит. Он ведёт рукой по широкой спине Альдо, от лопаток к пояснице, накрывает ладонью упругую ягодицу, сжимает. Кожа у Альдо здесь почему-то горячая, странная на ощупь, бархатистая и как будто колючая одновременно, и Робер приподнимается, чтобы посмотреть. На метке Альдо поднялись на дыбы два жеребца, белый и вороной, а между ними молния. Так не бывает, думает Робер. Ему кажется, что его опять вышибли из седла, и он лежит оглушённый, истекая кровью.Так не бывает, но вот она — метка, бьётся под кожей Альдо, живая и настоящая. Роберу становится страшно. Тайна — не тот противник, которого можно одолеть ударом клинка. Он закрывает метку ладонью и смотрит на Альдо. — Давно? — голос его не слушается. — Пять лет назад, — Альдо довольно улыбается. — Я всегда знал, что ты мой. Так не бывает, снова думает Робер. Или бывает?