Императорский ворон хаоса

Великая Германско-Русская Империя дышала осенним холодом. Ветер, пришедший с бескрайних русских равнин, свистел в стрельчатых окнах императорского дворца «Винерхалей», что на немецкий манер высился на берегу Невы. Дворец был символом единства двух кровей - методичной немецкой и широкой русской, но под его мраморными сводами зрели страсти, способные это единство растерзать. Их было двое. Два брата, два наследника, две противоположности, обречённые ненавидеть и нуждаться друг в друге. Иван, старший, - дитя ушедшей матери-славянки, с гривой волос чернее ночи и глазами, цветом похожими на расплавленное золото. Его душа, мятежная и мечтательная, искала утешения в мелодиях скрипки, звуки которой были единственным, кто смел нарушать гнетущую тишину их покоев. Гоффман-Вильгельм, прозванный Фризом, - младший, истинный наследник. Альбинос, чьи волосы белизной снега спадали до пояса, а глаза были подобны осколкам льда, в которых отражалось всё величие и холод империи. Его ум был остёр, как шпага, язык - отточен и ядовит, а преданность отцу, Императору Гофманну Георгу Вильгельму, - безгранична и ослепляла. Их мир был хрупок, как фарфоровая безделушка в кабинете отца. И один неверный шаг, одно неосторожное слово могло разбить его на тысячи осколков, от которых они оба истекут кровью.» Поздний ноябрьский вечер опустился на Санкт-Петергоф густыми, ранними сумерками. За высокими стрельчатыми окнами императорского дворца Винерхаль метель закручивала в причудливые хороводы колючие снежинки, а ветер гудел в карнизах, словно забытый в лесу зверь. Внутри, в просторной библиотеке, царил трепещущий полусвет. Огромные дубовые полки, уходящие в потолочную тьму, были заставлены фолиантами в кожаных переплетах. Воздух был густ и сладок от запаха старой бумаги, сургуча и едва уловимой ноты дыма от камина, в котором весело потрескивали поленья. Длинные тени от танцующего пламени скользили по портретам суровых предков в золоченых рамах. Иван стоял спиной к двери, у самого большого окна, положив лоб на холодное стекло. Его темный силуэт резко выделялся на фоне белого марева за окном. Длинные, смоляные волосы, собранные в низкий хвост, спадали ему на спину. В пальцах его правой руки, лежавшей на подоконнике, чуть заметно подрагивала невидимая струна - эхо только что отзвучавшей мелодии. Скрипка в футляре лежала на бархатном пуфе рядом. Он смотрел в слепящую белизну бури, и в его золотистых, как у хищной птицы, глазах плелась тихая, яростная дума. Дверь в библиотеку отворилась беззвучно, словно призрак прошел сквозь дубовые панели. На пороге замер Фриз. Он был одет в темно-синий сюртук с серебряными пуговицами, безупречно сидящий на его худощавом, но крепком стане. Волосы цвета зимней луны, длинные и прямые, как водопад, падали ему на спину, почти доходя до пояса. Его бледная кожа на фоне темной одежды и в отсветах огня казалась почти фарфоровой, а ледяные голубые глаза сразу нашли в полумраке фигуру брата. Фриз не спеша снял с себя тонкие лайковые перчатки, движения его были отточены и полены. Он сделал несколько бесшумных шагов по персидскому ковру. Тишину развеял ровный голос Фриза, но в нем, как игла в бархате, чувствовалась насмешка- Я шел по коридору, одолеваемый скукой докладов о сборах зерна в южных губерниях. И вдруг...услышал нечто. Сперва подумал - стонет ветер в печных трубах. Но нет. Это было куда тоскливей. - Он остановился в нескольких шагах от Ивана - Признайся, твой Вивальди плачет от того, что его играют столь бесчувственные руки? - Иван медленно, будто через силу, оторвался от окна и повернулся. Он не смотрел на Фриза, а уставился куда-то в пространство за его плечом, его лицо было маской спокойствия, которую он оттачивал годами. - Если музыка для тебя неотличима от шума ветра, мне жаль твой слух, братец. И твою душу. Доклады о зерне, должно быть, куда ближе твоей натуре. Предсказуемы и сухи. - Уголок губ Фриза дрогнул в подобии улыбки. Он подошел ближе, к самому креслу у камина, и провел пальцами по резной дубовой спинке, словно проверяя на пыль. - Остроумно. Но остроумие - последнее прибежище тех, у кого нет фактов. А факты таковы: Отец сегодня на малом совете вновь спрашивал о тебе. С интересом в голосе поинтересовался, не увлекся ли его старший сын музыкой настолько, чтобы навсегда оставить мысли о политике. - Иван наконец перевел на Фриза свой тяжелый, золотой взгляд. В его глазах вспыхнул огонек - не ярости, а чего-то более глубокого, обидного понимания. - Передай отцу, что я увлекся изучением иной симфонии. Симфонии молчаливого неповиновения. Она сложна для восприятия тем, кто слышит лишь маршевый ритм. - Фриз фыркнул и в его голосе послышалась сталь - Неповиновение? Милый брат, ты путаешь неповиновение с детскими капризами. Ты сидишь в самой сердцевине империи, пользуешься ее теплом, ее хлебом... и строишь из себя мученика. Настоящая сила не в том, чтобы убежать в лес и играть на скрипке. Она в том, чтобы взять на себя бремя власти. Бремя, которое я однажды понесу. - Иван сделал шаг вперед. Разница в их росте была велика, Иван был шире в плечах, массивнее. Тень от него накрыла Фриза- Бремя? Ты называешь бременем право судить и карать? Право, которое отец дарует тебе, как любимому щенку? Я видел, как ты смотришь на карты военных кампаний, Фриз. В твоих глазах не бремя, а восторг. - Фриз не отступил ни на дюйм. Его бледные щеки чуть окрасились румянцем. Он поднял подбородок, и его голубые глаза, холодные и ясные, впились в золотые глаза брата. - Не смей...Не смей говорить о том, чего не понимаешь. Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на нас с отцом? Словно мы тюремщики, а ты - благородный узник. Но без этой «тюрьмы» тебя бы просто не было. Ты - призрак при дворе, Иванушка. Призрак, который бренчит на струнах, чтобы убедить себя в собственном существовании. - Слова попали в цель. Иван сжал кулаки, суставы побелели. Он дышал глубже, пар от его дыхания вырывался в холодный воздух у окна. - А ты- щенок, который так усердно виляет хвостом перед хозяином, что забыл, что у него есть свои зубы! Ты так боишься вызвать его неудовольствие, что готов растерзать любого, включая себя! И включая меня! - Они стояли так, почти соприкасаясь, их дыхание смешалось в облачке пара между ними. Ненависть в воздухе была густой, осязаемой, но в ней было что-то еще - отчаянная, яростная близость. Годы общей истории, молчаливых трапез, взглядов украдкой, этого самого танца колкостей и ран. Внезапно, Фриз отступил на шаг. Его движение было резким, почти болезненным. Он отвернулся, глядя в огонь. Голос Фриза сдавлен, он снова надевает перчатки - Ты не стоишь...Ты не стоишь и десятой доли тех забот, которые отец о тебе проявляет. Он мог бы давно... - Он не договорил. В этот момент дверь библиотеки снова открылась. В проеме стоял сам император: Гоффман Георг Вильгельм. Он был не в гневе, а в состоянии глубокой, усталой серьезности. Его мундир был застегнут на все пуговицы, седые волосы аккуратно зачесаны. Он окинул обоих сыновей долгим, проницательным взглядом, в котором читалось не гнев, а тяжелое разочарование. Его голос был глубокий и спокойный, но не допускающий возражений - Фриз. Делегация из Баварии ждет тебя в Западном зале. Им важно увидеть будущее Империи. - Он перевел взгляд на Ивана, и в его глазах на мгновение мелькнула тень чего-то сложного - не злобы, а, возможно, сожаления. - Иван. Твое присутствие здесь... излишне. Оставь брата с его долгом. - Иван замер на месте, его горло сжалось. Он видел, как поза Фриза изменилась - спина выпрямилась, подбородок поднялся, взгляд снова стал ясным и холодным, идеальной маской наследника. Но в самый последний момент, прежде чем повернуться к отцу, взгляд Фриза на долю секунды встретился с взглядом Ивана. И в этом мгновенном пересечении не было ни ненависти, ни высокомерия. Было лишь взаимное, горькое понимание. Понимание пропасти, которую они сами и вырыли между собой, и невозможности ее перешагнуть. Поединок был окончен. Ничья. Оба проиграли. Иван, не сказав больше ни слова, развернулся, взял свой футляр со скрипкой и вышел из библиотеки через потайную дверь в стеллажах, оставив отца и брата в комнате, наполненной теплом огня и холодом их общего одиночества. Фриз проводил брата высокомерным, ледяным взглядом, в котором читалось не просто пренебрежение, а обещание. Это только начало, Иванушка, пронеслось в его голове. Наша дуэль лишь набирает ход. Я научу тебя смирению, заставлю признать моё превосходство... Его мысли были резко прерваны. В библиотеку, несмотря на присутствие императора, робко вошли двое придворных из совета, с папками в руках. Они замерли в почтительном поклоне, ожидая, когда наследник почтит их своим вниманием. Фриз мгновенно переключился. Он повернулся к ним, его осанка стала безупречной, а на лице расцвела холодная, уверенная улыбка будущего правителя. Лед в его глазах растаял, сменившись вежливой, но непреодолимой дистанцией. - Ваше Императорское Высочество, документы из министерства финансов ждут вашей подписи, - почтительно произнес один из них. Фриз кивнул, сделав шаг навстречу. Иван, его гнев, их дуэль - всё это было отодвинуто в самый тёмный угол сознания, как ненужная игрушка. Сейчас на сцене был Наследник. Тем временем Иван выходил из узкого потайного коридора в главную галерею Восточного крыла. Резкая смена обстановки была подобна удару. Вместо тишины и полумрака библиотеки - ослепительная роскошь. Длинный, как река, коридор тонул в свете хрустальных люстр, отражавшихся в отполированном до зеркального блеска белом мраморе пола. Стены, украшенные золочёной лепниной, несли на себе гигантские полотна с батальными сценами. Всюду блестело золото, а под ногами стелился густой ковёр цвета запекшейся крови, поглощавший звук шагов. Иван шёл быстрым, сокрушающим шагом. Его каблуки всё же отдавались глухим стуком по мрамору между полосами ковра. Кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони. В висках стучало. - Тупой, самодовольный щенок! - ярость, сдержанная в библиотеке, теперь кипела в нём, находя выход в бессвязном внутреннем монологе. - Ходит, как павлин, распустив свой белый хвост! И этот взгляд... этот взгляд, будто я сор, на его идеально выметенном пути к трону! - Он почти бежал, не видя ни золота, ни картин. Придворные, попадавшиеся навстречу, поспешно шарахались в стороны, испуганно кланяясь и читая на его лице бурю. Наконец он влетел в свои покои, захлопнув тяжелую дубовую дверь с такой силой, что по стенам пошла трель хрустальных подвесок в люстре. Комната была большой, но аскетичной по дворцовым меркам: книги, ноты, и никаких лишних украшений. С размаху, с тихим яростным стоном, он швырнул футляр со скрипкой на массивную кровать. Футляр отскочил и с глухим стуком упал на пол. Дыхание срывалось, грудь ходуном ходила. Взгляд, безумный от бессильной ярости, зацепился за массивный бронзовый канделябр, стоявший на каминной полке. Иван ринулся к нему, вырвал из него невынутые свечи, которые покатились по полу. Он вцепился в холодный металл, занося его, чтобы со всей дури обрушить на спинку кресла, на стол, на что угодно - лишь бы услышать грохот, лишь бы увидеть, как что-то разрушается, как и его внутренний мир. Мускулы напряглись до предела. Он замер в этой неестественной позе, подобно античной статуе, застывшей в вечном порыве. Грудь вздымалась. В глазах стоял туман. И вдруг... сила из него ушла. Острая, ослепляющая волна отступила, оставив после себя лишь горький, тошный осадок и леденящую душу пустоту. На что? - пронеслось в голове с убийственной ясностью. - На что? Сломаю стул. Испорчу стол. Мне изготовят новый. Всё останется по-прежнему. Злость... злость им не помеха. Она лишь играет им на руку. Она доказывает, что я - дикий зверь, которого нужно держать в клетке. Он медленно, почти обессиленно, опустился на колени прямо на холодный паркет. Тяжёлый канделябр с глухим стуком упал из его ослабевших пальцев рядом. Он не плакал. Он просто сидел на коленях, сгорбившись, уставившись в узоры на дереве пола, держа в руках лишь призраки своего гнева и тяжёлое, невыносимое бремя будущего, которое ему не принадлежало. Тягостные думы, словно вороны, клевали его сознание. Будущее... Какое у меня будущее? Оно не принадлежало ему. Оно было хрупкой стеклянной сферой в руках отца. И если Императору взбредёт в голову, что старший сын слишком сильно «маячит без дела и мешается», он без тени сомнения сошлёт его в какой-нибудь затерянный мужской монастырь на краю Империи. Забудет, как забывают о неудачном эскизе. Мысль о вечности, проведённой в каменной келье в молитвах за благополучие династии, которая его же и сломала, вызывала тошнотворный приступ клаустрофобии. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя печать обречённости. В этот момент в дверь постучали. Три отрывистых, чётких удара. Негромких, но властных. Сердце Ивана ёкнуло и ушло в пятки. Испуг, быстрый и животный, заставил его мгновенно вскочить с пола. Отец? Гвардия? Взгляд упал на канделябр, валявшийся на паркете. Он схватил его, ощутив ледяной вес бронзы в ладони, и небрежно, но с грохотом, водрузил на ближайший стол. Свечи покатились под ноги. Он не стал их поднимать. Одним движением он сгладил складки на своём кафтане, провёл ладонями по волосам, откинув их назад, и сделал глубокий вдох, выпрямляя спину. Лицо застыло в холодной, отстранённой маске. Испуг был тщательно спрятан, упакован в самый тёмный угол души. - Войдите, - прозвучал его голос. Он был твёрдым, металлическим, без единой нервозной ноты. Дверь отворилась. На пороге, отбросив длинную тень из освещённого коридора в полумрак покоев, стоял Фриз. Он был без сюртука, лишь в белой рубашке, и его волосы цвета снега, распущенные по плечам, казались призрачным сиянием в сумерках комнаты. В руках он держал две толстые книги в тёмных переплётах. Его лицо было невозмутимо, но в глазах, прищурившихся от смены света, читалось привычное высокомерие, смешанное с лёгким любопытством. Сделав шаг вперёд и окинув взглядом комнату, взгляд фриза скользнул по канделябру на столе и свечам на полу - Кажется, я прервал... творческий процесс. Надеюсь, не твою очередную мятежную симфонию в стиле «долой тиранов». - Он произнёс это с лёгкой, ядовитой усмешкой, но его присутствие здесь, в такой час и без свиты, было странным. Дуэль, казалось, получала неожиданное продолжение. Прежде чем сделать следующий шаг, он намеренно опустил глаза, окинув взглядом пол у своих ног - откровенная предосторожность, чтобы не запнуться о разбросанные свечи или невидимую в полумраке складку ковра. Этот мелкий, практичный жест лишь подчеркивал его врожденную осторожность и превосходство. Иван, видя эту немую проверку, с раздражением скрестил руки на груди. Его поза выражала глухую неприязнь и ожидание подвоха. - Иван с шипящим, недовольным шепотом, процидил - И чего это ты пожаловал, Ваше Императорское Высочество? И чего это так стремительно? Разве вечера на балконе с отцом, где вы решаете судьбы мира за бокалом рислинга, уже не в традиции? Или погода не та для высоких материй? - Укол был метким. Фриз слегка вздрогнул, его бровь дернулась. Он ненавидел, когда Иван высмеивал их с отцом близость, превращая ее в нечто мелкое и ритуальное. фриз холодно взгляд на старшего и поднял книги в руках- Я принес тебе лекарство. От твоей врожденной упертости и добровольной глупости. - Его взгляд снова скользнул по канделябру и беспорядку- Хотя, вижу, ты уже нашел себе развлечение - устраивать хаос в отдельно взятой комнате. Символично. - Он с легким стукoм положил книги на стол рядом с злополучным канделябром. Тома были в темных кожаных переплетах с тиснением золота - явно труды, восхваляющие незыблемость монархии и добродетель служения Императору. Иван с презрением покосился на них.- А,понимаю. Видно, чем по голове тебя потчевали в том самом далеком детстве. Прямо с пеленок. Отсюда и все твои «бремена власти» и прочие заученные речи. - Это было уже слишком. Маска холодного спокойствия слетела с Фриза. Его глаза вспыхнули голубым огнем. фриз внезапно срывается на резкий и низкий тон- ты - чистой воды грубиян и невежда! Ты не способен увидеть дальше своего ущербного эго! - Он резко шагнул вперед и, отбросив всякую осторожность, ткнул указательным пальцем в грудь брата. Жест был резким, оскорбительным, нарушающим личное пространство. Иван не отпрянул от толчка, лишь его мускулы напряглись, как у зверя, готового к броску. Он резко отвернул голову, будто отшатываясь от прикосновения, но его золотистые, горящие глаза не отрывались от лица брата, пристальные и полные ненависти. Сквозь стиснутые зубы и с ледяным спокойствием, Иван говорит брату - Убери свою веточку. Тыкать ею в меня - не обязательно. Наступила тяжелая, наэлектризованная пауза. Они замерли в немом противостоянии: Фриз с его тлеющим гневом и все еще вытянутой рукой, и Иван, неподвижный, как скала, с лицом, отвращенным, но взглядом, пригвождающим брата к месту. Воздух снова сгустился, и в нем пахло не просто ссорой, а чем-то гораздо более опасным. Глаза Фриза, до этого полные холодного огня, вдруг потемнели, в них вспыхнула слепая, неконтролируемая ярость. Тонкая нить его самообладания, всегда натянутая до предела, лопнула с почти слышимым звуком.- Молчи! - его голос сорвался на низкий, звериный рык. Он действовал с кошачьей резкостью, которую Иван, несмотря на всю свою физическую мощь, не успел предугадать. Фриз не просто толкнул его. Он сделал резкий выпад, подсек его ногой, и всей массой своего тела, используя импульс и ярость, завалил старшего брата на пол. Удар о паркет отозвался глухим стуком. Иван ахнул от неожиданности, на мгновение потеряв ориентацию. И этого мгновения хватило Фризу. Он, словно тень, рванулся к столу, схватил тяжелый бронзовый канделябр и в следующее мгновение уже сидел верхом на Иване, прижимая его бедрами к полу. Его белые волосы, как серебристый занавес, упали на лицо, искаженное гримасой чистого, не сдерживаемого гнева. - Вот кто ты есть! - прошипел Фриз, занося канделябр. Не для убийства, нет. Но для того, чтобы унизить, чтобы причинить боль, чтобы оставить синяк, шрам, доказательство своей власти. - Пыль под моими ногами! - Он с силой обрушил тяжелую бронзу вниз. Но удар не достиг цели. Мгновение паралича у Ивана прошло. Его инстинкты, отточенные годами тренировок, сработали быстрее мысли. Как только тень канделябра мелькнула в поле зрения, его руки, сильные и жилистые, взметнулись вверх. Он не стал убирать голову, не стал пытаться сбросить Фриза. Он пошел напролом. Его пальцы, словно стальные клещи, впились в запястья брата, останавливая замах в сантиметрах от своего лица. Мускулы на его руках вздулись от напряжения. Послышался сдавленный стон - то ли от усилия, то ли от боли в костях. На секунду они замерли в немом противоборстве: Фриз, давящий сверху всем весом, и Иван, удерживающий смертоносный груз. А потом Иван с рыком, в котором смешались ярость и торжество, совершил мощный бросок. Он не просто оттолкнул Фриза. Он, не отпуская его рук, с канделябром в них, перекатился, используя инерцию и собственную силу, и в мгновение ока их позиции поменялись. Теперь Иван оказался сверху, прижимая спину Фриза к холодному паркету. Он с силой завел его руки с зажатым канделябром назад, к затылку, почти выгибая суставы. Фриз ахнул от боли и ярости, его тело выгнулось в неестественной дуге. Он оказался в ловушке, прикованный к полу тяжестью собственного оружия и силой того, кого только что считал «пылью». Фриз отчаянно дернулся, пытаясь вырваться. Его плечи напряглись до хруста, бледная кожа на костяшках пальцев побелела. Но это было тщетно. Хватка Ивана была абсолютной, железной. Он был сильнее, и в этот момент это был единственный закон, имевший значение. - Выпусти! - просипел Фриз, его голос сорвался от бессилия. - Ты думаешь... твоя тупая сила... что-то доказывает?! Иван, тяжело дыша над ним, лишь коротко, презрительно хмыкнул. Он видел, как по лицу брата, искаженному болью и злобой, ползет краска стыда. И это зрелище доставляло ему горькое, мстительное удовольствие. Он наклонился ниже, его длинные черные волосы смешались с белыми прядями Фриза. Его губы оказались в сантиметре от уха брата. - Смотри на себя, - прошептал Иван, и его голос был низким, обжигающим, как раскаленный уголь. - Без папаши. Без гвардейцев. Без своих мягких простыней и золоченых покоев... Ты кто? Ты - никто. Просто мальчик, которого я могу сломать голыми руками. И все твои манифесты, и вся твоя «власть»... они отсюда не поднимутся. - Он с силой надавил на запястья Фриза, заставляя его вжать голову в пол, демонстрируя свое полное физическое превосходство в этом маленьком, приватном мире, где не было ни императора, ни империи, а только они двое и их старая, как мир, вражда. Жгучая, выкручивающая боль в запястьях становилась невыносимой. Фриз чувствовал, как стальные пальцы Ивана впиваются в его тонкие кости, угрожая их сломать. Суставы горели огнем, и по телу пробежала предательская дрожь. Он не мог выдержать этого. С тихим, сдавленным стоном, больше похожим на шипение, его пальцы разжались. Тяжелый бронзовый канделябр с глухим лязгом вывалился из его ослабевшей хватки и упал на пол рядом с головой, едва не задев висок. Иван не сразу отпустил его. Он еще на мгновение задержал хватку, давая младшему брату в полной мере прочувствовать свое бессилие, эту жгучую унизительность позора. Затем, с тем же ледяным спокойствием, он разжал пальцы. Он не отшвырнул руки Фриза, а просто отпустил их, будто бросая нечто нестоящее его внимания. Не говоря ни слова, Иван поднялся с колен, его движения были плавными и полными скрытой силы. Он наклонился, поднял канделябр - теперь уже просто предмет мебели, а не орудие - и поставил его на место с таким оглушительным, властным стуком, что по комнате будто прошел гул. Звук был финальным аккордом, точкой, поставленной в их схватке. Он выпрямился во весь свой исполинский рост и посмотрел на Фриза сверху вниз. В его золотых глазах не было ни ярости, ни торжества. Лишь холодное, безразличное превосходство и усталое презрение. - Ты в моих покоях, - прозвучал его голос, низкий и негромкий, но несущий в себе неоспоримую угрозу. - Убирайся. Пока я не передумал и не проверил, насколько крепка твоя «императорская» бестолковка. Фриз, все еще лежа на полу, смотрел на него снизу вверх. Унижение жгло его изнутри, как кислота. Его идеально вылепленное лицо исказила гримаса чистой, немой ненависти. Он медленно поднялся, отряхивая рубашку с преувеличенной брезгливостью, будто на него попала грязь. Его бледные губы оттянулись, обнажив острые клыки в злобном, почти животном оскале. Он не сказал ни слова. Вместо этого он резко, с силой, толкнул Ивана плечом, проходя мимо, - жест отчаяния и последнее попытка утвердить свое падающее достоинство. Он вышел. Дверь захлопнулась с таким оглушительным хлопком, что задребезжали стекла в окнах. Грохот эхом прокатился по затихшим покоям. Иван остался один. Он стоял несколько секунд, глядя в пространство, а потом его лицо внезапно исказилось. Он передразнил злобный оскал Фриза, скривив губы и скалясь в пустоту - карикатурный, уродливый шарж, в котором выплеснулись все его накопленные обида и злорадство. Из его груди вырвался тихий, нервный смешок, больше похожий на стон. Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль и остатки адреналина. Его взгляд упал на книги, оставленные Фризом. Они лежали на столе, темные и молчаливые, как обвинение. С минуту он просто смотрел на них, затем, с внезапным решительным движением, шагнул вперед, схватил верхний том и яростно раскрыл его. Его глаза, горящие и неспокойные, забегали по строчкам, поглощая слова с жадностью и яростью загнанного зверя. Он «читал» - нет, он пожирал текст, выискивая слабые места, глупости, ложь. Кивал, хмурясь, с чем-то безмолвно соглашаясь, но чаще его губы складывались в презрительную усмешку, и он бормотал себе под нос: «Бред... Полнейший бред сивой кобылы...» Схватив обе книги, он прошел к высокому дубовому шкафу в углу комнаты, распахнул дверцу и с силой швырнул их в самую глубь, на пыльную верхнюю полку, где они и провалятся, забытые. Он захлопнул шкаф, словно хоронил что-то омерзительное. Силы разом оставили его. Он тяжело повалился на свою широкую кровать, пружины жалобно заскрипели. Он лежал на спине, уставившись в темноту резного балдахина, его грудь тяжело вздымалась. Воздух с шипом вырвался из его легких, когда он прошептал в полную, давящую тишину - Какой же... ужасный день. - Это была не просто констатация факта. Это был стон измученной души, подводящий черту под часами напряжения, ненависти и боли, которые принес с собой этот ноябрьский вечер. Иван перевернулся на бок, отворачиваясь от комнаты, от дневных драм, от самого себя. Его взгляд утонул в черной бездне за окном. Там, за толстым стеклом, бушевала метель. Снежные вихри, подхваченные неистовым ветром, кружили в безумном танце, сливаясь в сплошную, слепящую белизну. Он не видел деталей - лишь хаос, отражение его собственной души. Постепенно тяжесть век стала невыносимой. Он прикрыл глаза, но не чтобы уснуть, а чтобы лучше слышать. Гул ветра превратился в навязчивую, мощную симфонию. Он вторил стуку его собственного сердца - яростному, неупорядоченному, полному невысказанной ярости и боли. Этот вой был ему ближе и понятней любой музыки. Под этот приглушенный рев внешней бури внутренний шторм начал понемногу стихать, уступая место глухой, всепоглощающей усталости. Сознание начало расплываться, границы между реальностью и сном стерлись. Он медленно, почти ощутимо, проваливался в темную, безмолвную пучину забытья. Совсем иная буря бушевала в покоях наследника. Дверь с такой силой влетела в стену, что от удара медная ручка оставила в дубовой панели глубокую вмятину. Фриз ворвался внутрь, его белоснежные волосы были растрепаны, на лице пылали алые пятна гнева, а в глазах стоял нестерпимый, унизительный жар. Воздух вокруг него буквально вибрировал от ярости. Он был оскорблен. Унижен. Придавлен. Не как наследник, а как мужчина, как брат, как личность. Физическая мощь Ивана, его презрительное спокойствие, его слова - все это жгло изнутри, как раскаленная кочерга. Его взгляд, дикий и невидящий, метнулся по комнате, выискивая выход для этой разрушительной энергии. И нашел его. На стене, в золоченой раме, висел парадный портрет. Портрет их с Иваном, написанный несколько лет назад. На нем он сам стоял в безупречном мундире, прямой и гордый, а Иван сидел чуть поодаль, откровенно скучающий, с тенью насмешки в солнечных глазах. Словно в трансе, Фриз рванулся к изголовью кровати. Там, на изящной стойке, висел изысканный охотничий кинжал - подарок отца, истинная вещь, острая и смертоносная. Он с силой выдернул клинок из ножен с резким, шипящим звуком стали о кожу. Не было ни мгновения сомнения. С коротким, сдавленным криком, в котором смешалась вся его ярость, обида и беспомощность, он изо всех сил швырнул кинжал в портрет. Лезвие с сухим, костяным стуком вонзилось в холст. Острие пришлось точно в грудь нарисованного Ивана, разорвав краску и ткань в клочья. Фриз замер, тяжело дыша, его грудь вздымалась, как у загнанного зверя. Он смотрел на искаженное лицо брата на портрете, на зияющую рану в его сердце. - Оборзел! - его голос сорвался на низкий, хриплый шепот, полный ненависти. - Оборзел, деревенщина! Ничего... ничегошеньки ты не понимаешь! Ни в долге, ни в чести, ни в том, что значит нести это бремя! - Он подошел ближе, его бледное лицо было искажено гримасой, которую никто и никогда не должен был видеть на лице будущего императора. - Я... я научу тебя. Я заставлю тебя понять. Сломаю. Унижу. Заставлю ползать на коленях и просить прощения! С яростью он схватился за рукоять и с силой выдернул кинжал. Холст с треском порвался еще сильнее, обнажив белый грунт, похожий на кость. Он отшвырнул кинжал на кровать. Острие упало на шелковое покрывало, оставив маленькую затяжку. Фриз стоял, смотря на изуродованный портрет. Его дыхание постепенно выравнивалось, но в глазах оставалась ледяная, непрошибаемая решимость. Он не стал прятать картину, не стал ее убирать. Он оставил все как есть. Этот порванный холст, эта «рана» в груди брата - теперь это был его манифест. Напоминание. Обет. Он повернулся и медленно, с новой, обретенной жестокостью в каждом движении, стал готовиться ко сну. Битва сегодня была проиграна. Но война только начиналась.