Неудачные эксперименты в жизни Крэйга Такера

Баттерс никогда мне не подходил. Я не хотел с ним встречаться, это все получилось сумбурно и неправильно. В старшей школе мы поцеловались на вечеринке, и я, честно, не могу вспомнить, кто был первым – вусмерть пьяный я, или влюбленный по уши Лео. Я тогда много с кем целовался, не от больших чувств, от огромного одиночества. Поползли слухи, Баттерс загнался, и мне нужно было с ним просто поговорить. Он не был мне чужим, мне не было все-равно, я не хотел, чтобы ему было плохо. Нужно было просто поговорить, но он поцеловал меня еще раз, а потом еще и еще, и мы переспали. И даже для меня тогда этот секс был не обычным перепихоном, а чем-то значимым. Ломающим обычные реалии жизни.  Я его никогда не любил. Не так, как ему бы хотелось. Мы были друзьями, мне нравилось проводить с ним время, он был не самым плохим приятелем из тех, кто меня окружал. Но полюбить его по-настоящему у меня не получилось даже спустя пятьдесят лет. Самым мерзким в этой ситуации было то, что Лео об этом знал. Я вывалил на него это на следующее утро после его первого раза, и он даже не нахмурился. Он выглядел чертовски влюбленно для человека, которому говорят такое после первого в жизни интима, и это меня ломало. Корежило, крушило, пережевывало, но чувств к Баттерсу не меняло. У меня был другой типаж на девушек и мне уже нравился другой мальчик, занимающий весь остаток моих мыслей после учебы.  Крэйг Такер. Мы учились с ним вместе, с первого класса, и с первой минуты нашего знакомства я понял, что чувствую к нему что-то странное, липко-теплое в груди. На химическом уровне он вызывал у меня взрыв гормонов дофамина и фенилэтиламина, с примесью нейромедиаторов. На деле – просто глупые детские мысли о том, какой он красивый и умный. А потом он рассказал на уроке окружающего мира про свое любимое созвездие, стоя перед всем классом с картонным макетом, который сделал сам, и его темные глаза буквально светились от того, как он был увлечен темой, и я понял, почему мое сердце непроизвольно сжималось в груди от одного его появления.  «Октант» - относительно маленькое созвездие, которое легко определить по характерному треугольнику самых больших его звезд, названное в честь древнего прибора измерения углов. Я до сих пор помню этот урок, этот макет и это чувство восхищения внутри меня. В этой группе звездочек под одним названием объединилось все, что Такер любил: и космос, и математика, и тусклость свечения. Крэйг всегда с особым упоением любил что-то невыдающееся и приземленное. Баттерс вообще любил черт пойми что. Детские мультики, социальные работы, меня. Крэйг создавал что-то возвышенное и новое, и, возможно, именно поэтому его тянуло вниз, к чему-то обыденному, а Лео всегда был внизу.Он готовил печенье на благотворительные ярмарки, переводил бабушек через дорогу и подкармливал бродячих котов. У нас с ним была общая идея – сделать мир лучше, но его шаги казались такими маленькими и несуразными в сравнении с тем, что планировал и делал я. Я рассказал Баттерсу про Крэйга утром, и это звучало так нелепо и по-детски, что даже сейчас от воспоминаний выворачивает.  «Я тебя не люблю, я люблю другого, но с ним мы вместе никогда не будем, так что мне надо просто жить дальше, а ты в этом дальше если и будешь, то с полным осознанием того, что для меня есть кто-то более ценный».  Баттерс просто кивнул, и мы начали встречаться. Он мне не подходил. Я неделями пропадал в гараже, высчитывал верные соединения для растений, которые хотел скрестить, дышал едкими газами, от которых болело горло и глаза всегда были, как у наркомана, а потом приходил на попойки одноклассников, чтобы отвлечься от очередной неудачи. Он хотел мира во всем мире, видеться чаще, чем раз в неделю, и чтобы я хоть иногда трахал его трезвым.  Я убивал крыс своими растворами, скармливал их бродячим котам, а потом смотрел, как они тоже умирают медленно и мучительно, не понимая, что происходит. Баттерс подписывал петиции против негуманного содержания животных в цирках и зоопарках, на выходных ходил помогать в дом престарелых, а на каникулах занимался уборкой лесов и пляжей. Я хотел помогать глобально, сделать что-то такое, после чего жизнь изменилась бы у каждого в мире. Лео жил здесь и сейчас, протягивая руку помощи тем, кто был рядом. И Крэйг. Он тоже был, всегда рядом, но так, что я никогда не мог дотянуться. Был таким идеальным, до скрежета зубов: и лицом, вечно серьезным и немного недовольным, и телом, на которое я каждый раз засматривался в школьных раздевалках и бассейнах, и руками, которые могли собрать из чего угодно что угодно.  Он был буквально феноменом: умным, красивым, интересным и понимающим в общении, любящим Твика. Это было самое феноменальное в нем – любовь к этому больному неуклюжему придурку, который в лучшем случае вызывал у других только жалость наравне с Тимми и Джимми.  Конечно, не всегда, к старшей школе все изменилось, Твик стал меньше трястись, перестал пугаться любого шороха и чиха, и даже черты его лица стали мягче и спокойнее. «Эффект Такера» - я бы так это назвал. Конечно, если кто-то типа Крэйга будет давать тебе столько внимания и поддержки, тебе обязательно станет лучше, просто от количества энергии и усилий тебе обязано быть хорошо. Столько терпения и труда Крейг не вкладывал ни в одно наше совместное изобретение. К концу школы у меня зацвела «Белая Карен», а у Крейга Твик. Баттерс к концу школы остался просто Баттерсом, немного нервным и нервирующе добрым. Он был удобным. Ревновал, просил больше внимания – но никогда достаточно настойчиво, чтобы я его давал, отбирал алкоголь и сигареты, мог дать пощечину у всех на виду, когда сдавали нервы. Но он был рядом, приходил так быстро, как мог, если я звонил ему ночью в раздрае, забирал меня на машине после получения прав с вечеринок, ревновал ко всем, на кого я смотрел больше пяти секунд, кроме Крэйга, хотя знал, что именно он мне нравился. Он меня слушал, обнимал, держал волосы, когда я блевал в очередной раз. Я никогда не понимал, почему он это делал. Мы расставались каждый месяц, будто по расписанию, на три-пять дней, Баттерс в слезах кричал, что: «Это точно конец, Кенни! Все, это точно последний раз, я больше никогда не приползу к тебе!». И всегда приходил, даже если я захлопывал перед его лицом дверь, даже если игнорировал звонки и бесконечные смс, даже если отталкивал от себя и просил остановиться.  Я никогда не делал ничего откровенно плохого в его сторону, но это не делало меня хорошим парнем. Я не грубил, не говорил, что он некрасивый или глупый, не бил его, не изменял. Я забывал звонить ему, редко отвечал на сообщения, не ходил с ним на мирные митинги или акции, мы могли не видеться несколько дней просто потому, что я был занят чем-то более важным, и более важным для меня было все что угодно, начиная от домашки, заканчивая обычным нежеланием выходить на улицу.  У нас были хорошие дни, правда хорошие, когда мы объедались вредной едой перед теликом или ходили гулять за ручки в старые места города, знакомые с детства, или танцевали под дурацкую попсовую музыку, или раскрашивали стены в моей старой детской, или когда делали ремонт в новом доме и выбирали, куда что поставить и повесить, или когда мы просто не ссорились и болтали о школе или коллегах на работе. Но их было мало – я был занят, я был нужен в других местах, я не хотел тратить много времени на ерунду. Он просто никогда мне не подходил, а я просто не подходил ему. В двадцать я купил дом подальше от своего прошлого района, он съехал от отца-психопата, и мы просто учились жить вместе, просто тянулись безвкусной жевательной резинкой в жизнях друг друга. Все было так просто. Я мог купить ему все, что он хотел, а он был рядом, когда мне становилось одиноко. У меня было много взлетов, много падений, ярких моментов, похожих на фейерверк. Баттерс не был ярким событием моей жизни, он был бесконечной линией горизонта – просто был, всегда, достаточно близко чтобы рассмотреть, но достаточно далеко, чтобы увидеть все настоящее и прочувствовать. Наверное, я боялся одиночества. Я боялся, что останусь один, в пустом доме, и Крэйг в очередной раз проигнорирует меня и выберет Твика. Потому что если бы перед Такером стоял выбор «что-то самое ценной во всем мире» или Твик, то выбора не стояло бы. Они были золотой идеальной парой с самого начала и до конца. Они никогда не ссорились, не расставались, даже не спорили. Крэйг смотрел на Твика, как Баттерс смотрел на меня – до ужаса влюблено, будто Твик был всем его миром, галактикой, вселенной. Им завидовали все, от законченных гомофобов до менее идеальных парочек.  Мне даже не было больно. В десять – да, это было несправедливо, прожигающее насквозь, будто мало лишений было в моей жизни, у меня в момент отобрали единственное, что было вообще хоть сколько-то моим. Меня будто проткнули насквозь от паха до самой макушки, а потом оставили кровоточить на виду у всех, но никто не смотрел. Крэйг не смотрел. Потом – стало обыденностью. Крэйг относился к Твику не так, как ко мне, как к Клайду и Толкину, как к своим увлечениям или семье. Твик стоял выше, стоил для него больше, у меня не было ни единого шанса. Крэйг не хотел владеть Твиком, он хотел в нем раствориться, он поймал и сохранил в себе именно тот вид любви, который может родиться только у ребенка, который видит настоящее чудо и уверывает до конца жизни. Он относился к Твику, как к чему-то нереальному, божественному, и я не мог с этим конкурировать. К тому же, Крэйг был счастлив. Сначала кричать хотелось от того, как это несправедливо: Твик был идеальным пазлом, который подошел Крэйгу, будто это правда было чудо. Потом – я научился этому радоваться. Крэйг был рядом, вечно влюбленный и вдохновленный, с мотивацией создавать, чтобы Твик потом мог жить в идеальном мире.  Твик не мешал, не доставал меня после школы, вовремя уходил с совместных посиделок, не ревновал, не влезал в эксперименты. Он был раздражающим как факт, но не делал ничего, почему я, как просто друг Такера, мог бы злиться. Я никогда не говорил Крэйгу, что люблю его. Не знаю, может быть, надеялся, что это было очевидно, по моим словам, по неловким легким касаниям, по непонятной улыбке, которую не мог скрыть при нем. Но Такер никогда не давал мне даже призрачной надежды. Он вообще не смотрел ни на кого, как будто игнорируя наличия чувств в сторону кого-то, кроме Твика.  Я иногда думал о том, что бы было, если бы я сказал ему это. В самом начале, когда они еще не пересеклись с Твиком, когда Такер не состоял на сто процентов из любви к несуразному подобию человека. Думал и понимал, что время линейно, что его нельзя было повернуть назад никогда, что ни пятьдесят лет назад ни сейчас это невозможно и никогда не будет возможно, потому что все было последовательно и все вело нас вперед. Понимал, что я не успел, и это аксиома.  Крэйг был счастлив с Твиком. Твик был счастлив с Крэйгом. Баттерс был. Никому из них я не желал зла. Такер продолжал быть рядом, был здоров, я мог говорить с ним и даже иногда дружески приобнять. Я смирился и радовался тому, что у меня было. А потом мы заморозились и все рухнуло. Я облажался, я паниковал, я всех подвел.

***

Я возвращаюсь в спальню по темному коридору и стою перед дверью секунд двадцать, прислушиваясь. Баттерс не спит, тихо разговаривает сам с собой, пересказывая серию какого-то старого мультика. После разговора с Крэйгом я чувствую только пустоту внутри, я не знаю, на что я рассчитывал.  Мне нужно рассказать ему про то, как все умерли, про то, что произошло, про то, что это не мы виноваты. Про все изменения, про новый мир, про новые открытия, про переселения на другие планеты, про то, что нашли планету с развивающейся жизнью на племенной стадии общества, про все, что я сам успел узнать за три года. Обо всем этом он слушать не хочет. Я понимаю, но это не делает мне менее больно. Я привык быть плохим персонажем в жизни людей, но не в его жизни. Я захожу в спальню и Лео сразу же замолкает, присаживаясь на кровать. В свете от ночника я вижу, что его глаза красные, а все лицо мокрое от слез. Последние несколько лет своей жизни я думал, что у меня тоже расщепилось что-то внутри. Буквально, Вентральный стриатум, отвечающий за эмоции и реакции, потому что обычно, когда я видел Баттерса плачущим, я не чувствовал почти ничего. Сначала вину, а потом и она затерлась, не оставив никаких других эмоций. Сейчас я опять чувствую вину. Я умел контролировать свои эмоции когда-то, умел держать лицо, плакать над чье-то смертью, смеяться после смешных шуток, быть нормальным. Я был эмоциональным ребенком, нестабильным, у меня дома всегда кричали, били, игнорировали, когда я был в чем-то виноват, могли днями не кормить в качестве наказания. Я ходил к школьному психологу, несколько раз меня забирали в приюты, я искренне боялся прийти в очередной раз на помойку, называемую домом, и найти труп матери после очередной попойки с отцом. Потом я это перерос. Научился игнорировать постоянный шум вокруг, научился полностью уходить в учебники и проекты, научился реагировать на вещи так, как они того заслуживают, а не бурей громких эмоций. Стал нормальным, некоторые даже говорили, что я прикольный. После разморозки я будто попал в вакуум, в котором не было ничего. Психика решила закрыться в домике из игнорирования и равнодушия, чтобы я не сошел с ума. Теперь, когда дома Крэйг, она будто пытается открыть все окна и двери на проветривание, чтобы я опять почувствовал в себе жизнь. К сожалению, не только по отношению к Крэйгу. К сожалению, все чувства сводятся к скорби, злости и печали.   - Не плачь, я не злюсь. – Я сажусь на кровать, вытирая чужие щеки. Парень всхлипывает и шумно тянет воздух в себя, прикрывая глаза и ластясь к моим рукам. С удивительным доверием, учитывая, как сильно я сжимал его этими же руками всего пару минут назад. У него под задранными рукавами несколько посиневших пятен от моих пальцев. - Я больше ничего не скажу, я буду всю жизнь молчать. – Баттерс тянет к моим рукам свои, прижимаясь сильнее. От этого мне только больнее, мне хочется извиняться бесконечное число раз за то, что сейчас Баттерс так смиренно принимает свою вину, хотя ничего не сделал. - Глупости. Ты и пяти минут не протянешь. – Я чуть улыбаюсь. Натянуто, потому что он хочет это видеть. Все хорошо, Лео, смотри, ты ни в чем не виноват, облажался только я. Он забудет этот разговор уже утром, слова выветрятся, от него не останется ничего. Но мне, почему-то, так хочется, чтобы ему стало спокойнее. Мне хочетсяпоговорить. Тишина может раздавить меня, имея физический вес, который я ощущаю кожей. – Прости меня. - За что? – Лео открывает глаза, щурясь.  - За то, что накричал, схватил и разозлился. Я не должен был тебя ругать. – Я, вообще-то, много чего не должен был делать по отношению к Баттерсу, не только сейчас, не только эти три года. Лео всегда был достаточно хрупким, чтобы мои поступки задевали его, оставляя тонкие трещины, но достаточно стойким, чтобы не разрушаться до конца и терпеть дальше. – Прости меня. - Не ненавидишь меня? – Парень улыбается, будто уже услышал ответ. Улыбается так, будто все что произошло – действительно не важно. Его худшая черта – всепрощение, которое никто не заслуживает. - Нет, конечно. – Я вытирая его щеки. Я делал это бесконечное число раз и продолжаю это делать.  - Поцелуй меня? – Это не похоже на просьбу. На вопрос. На призыв. Это почти молитва, скулящая и плаксивая.  Я наклоняюсь и целую его в лоб, прижимаясь к горячей коже. Парень тут же целует меня под подбородком, переходя к шее. У меня по телу бегут мурашки, но не от действий Баттерса, а просто от ощущений чего-то влажного на коже.Он постоянно это делает, пока я не отталкиваю его – целует, гладит, пытается залезть пальцами под одежду.  Для меня Лео – не дееспособен по определению, он не понимает большую часть того, что происходит, не контролирует свои действия, не отвечает за поступки. Я сам никогда не целую его в губы, никогда не лезу ему в белье, никогда не пытаюсь взять его. Даже если бы хотел, никогда не смог бы заставить себя поверить в то, что он этого реально хочет. Наверное, хочет, по привычке, сформированной годами, по призрачному воспоминанию, из-за обычных потребностей тела. Головой – нет. И я не настолько был заперт в клетке безразличия, чтобы не понимать этого. И я не настолько мудак. - Остановись. – Я отодвигаю его за плечи, когда чувствую, что он засасывает кожу слишком сильно поверх прошлого синяка. Он пытается оставить их с завидным постоянством и иногда я даже сдаюсь, позволяя разукрашивать свою шею. Для него это всегда было важно – хоть как-то заявить права, сделать хоть что-то, чтобы меня не могли забрать. Не то, чтобы кто-то пытался, не то, чтобы я ушел, но Лео чертовски ревновал ко всем. Просто чувствовал и никогда не мог забыть о том факте, что он со мной не по любви. – Расскажи, чем занимался целый день. - Я проснулся. – Без вопросов начинает он, сразу же переключаясь. Он укладывается обратно на кровать, дергая меня за руку. Я щелкаю по выключателю у ночника и ложусь к нему. Он тут же обнимает меня, утыкаясь носом в ключицу. У него очень холодные пальцы, которыми он забирается под мою футболку, укладывая их на ребра. – Мы позавтракали. Я полил растения. У меня болела голова, так что я выпил кофе, чтобы давление упало. - Кофе повышает давление. – Я закрываю глаза. Кофе вообще не тот напиток, который бы стоило пить Лео, но я не могу это контролировать. Иногда мне хочется нанять ему сиделку или няню, но я гоню эти мысли. Будто отдельный человек для присмотра за Баттерсом – это последний рубеж к тому, чтобы принять, что он уже никогда не станет нормальным. - Да, я потом вспомнил. – Баттерс смеется. - Голова разболелась еще сильнее, так что я спустился в подвал. Сегодня была видеоконференция для работников приютов. Как правильно начинать разговор с детьми после сексуального насилия. Я ее сначала слушал, а потом мозг отключился. Не помню. Запомнил только, что они на нас будут смотреть так же, как на врагов, для них теперь все – угроза. Вечером вроде еще кофе выпил, хотел подождать, пока ты приедешь. Не помню потом, что было. Проснулся и понял, что хочу поговорить с Твиком. Мы раньше часто болтали, когда ты с Крэйгом был в институте до ночи. Дальше ты знаешь. Баттерс после школы никуда не поступил. Пошел работать в местный приют, а когда было время, работал еще в доме престарелых. Помогал людям, которые не могли ходить, говорить, думать. У которых никого не было и ничего не осталось. Иронично, что теперь он сам был тем, кого обычно сдают в приюты, чтобы глаза не мозолили и отопление из придури не отключали. Меня от этой мысли всегда передергивает. Баттерс, запертый в маленькой светлой комнатке, подальше от техники и всего острого. Баттерс, который никогда никого не обижал и старался всем помочь, одинокий и брошенный. Баттерс, который в любой ситуации был на моей стороне, молчаливо смотрящий в стену под седативами. Оболочка от человека, с окончательно расщепленным мозгом.  - Ты часто стал подключаться к конференциям. – Я гоню от себя яркую картинку Лео в приюте. Нет, его там никогда не было и не будет, я даже не собирался его туда сдавать. Но богатая фантазия дает мне представить все, чего не хотелось бы: и то, как он потерянно смотрит на любого человека, ища меня, и то, как он отбивается от уколов, потому что боится чужих рук, и то, как дрожит ночью на прогнившем матраце, прижимая к груди потрепанную временем игрушку.  - Я скучаю по работе. – Он трется об меня носом, прижимаясь сильнее. Будто видит ту же картинку, что и я, и пытается удержаться в привычном мире: дом, в котором он все знает, свободу действий, которую я у него не забираю, возможность жить почти без лекарств и хоть иногда мыслить ясно. - Мне бы было не так грустно, если бы теперь я был не нужен, как соц.работник. Но сейчас будто только больше жести вокруг, а я уже не могу помочь.  Баттерс мало знает про ту жесть, которая происходит. Но он прав, то, что люди вышли на новый этап развития науки и мира не значит, что все мерзко-людское в них отмерло. Иногда я думаю про то, что хорошо, что он не понимает. Он мог часами плакать из-за работы в приюте, куда попадал очередной брошенный, не нужный никому ребенок, пускай он даже был здоров физически. Сейчас почти не существует приютов для обычных детей, есть только полу-медицинские центры для искалеченных или родившихся с аномалиями. В мире, в котором теперь умеют пересаживать любой орган любого живого человека в другого человека, дети не живут в плохих семьях, а продаются на фермы органов, из которых потом, по счастливой случайности, могут выбраться живыми, но никогда – цельными. Если бы люди научились меняться органами в моем детстве – я бы не выбрался с такой фермы. - Я придумаю, как это исправить. – Я глажу его по волосам. Я думаю о том, как все исправить, практически не переставая. Если я смог скрестить два растения и холодом остановить процессы старения в клетках, то и вырастить новые нейроны в его голове смогу.  - Я знаю. – Он зевает и его голос становится тише. В нем, в Лео, ни единого сомнения, будто я не подвел его до этого примерно миллиард раз. - Поэтому и слушаю. Вот у меня голова перестанет болеть, а я уже все знаю: как работать, что делать, куда идти, чтобы помочь. Готовый специалист. Жаль только, что я не знаю, как ему помочь. Я уже год пытаюсь регенерировать клетки мозга, заставить их делиться хотя бы в пробирке, хотя бы в какой-то части. Мне удалось создать жидкость, которая замедляет их смерть, но не убирает ее совсем. Я раз за разом возвращаюсь к идее того, что жизнь можно только продлить, но победить смерть – нельзя. И смерть ходит за мной хвостом, но бьет, почему-то, не по мне, а по тем, кто рядом. - Хорошая идея. – Я продолжаю его гладить. - Мне иногда кажется, что я могу помочь Крэйгу. – Моя рука застывает у него в волосах. - Как будто я знаю, что он чувствует. И знаю, что можно сказать, чтобы стало легче. Но не помню. - Не нужно ему помогать. – У меня сжимается желудок. Помощь от Баттерса – звучит как абсурд. Особенно для Крейга, которого он всегда ненавидел. Не показывал этого, может быть, сам не хотел признавать, что способен на ненависть, но точно знал – это так. И я знал.  - Да, но… Мне бы хотелось. – Он вдруг вздыхает и приподнимается, опираясь на мои ребра рукой. Я не вижу его лица в темноте, но по голосу слышу, что он начинает волноваться. - Не помню, что. О чем мы говорили? - О работе. – Теперь уже я тяну его вниз. Все хорошо, все так, как обычно и происходит. Он начинает выпадать из времени и реальности.  Мне хочется сказать: «не волнуйся», но я уже знаю, что это только больше его напугает. Я говорю с ним так, будто ничего не происходит – всегда, пытаясь и себя убедить в том, что все нормально. Нормально – жить с человеком, которого не любишь, и обнимать его, когда за стенкой лежит Крэйг, которого я люблю с первой встречи. Нормально, что Лео не помнит свой день и может потеряться в своем доме. Нормально, что единственное, за что он держится – это я, который его и покалечил. Нормально – что моя планка нормальности не просто упала, ее перекосило в разные стороны и сломало в нескольких местах. Моя нормальность всегда отличалась от чужой.  - О, и что у тебя было сегодня? Прости, я будто выпал сейчас, не помню, что ты рассказал. – Еще один зевок.  - Пустяки, Лео. Давай спать? – Я зарываюсь глубже в его волосы и глажу рваный заживший шрам на стыке головы и шеи. Он тянется от шеи вверх, расходясь в левую и правую сторону ближе к середине головы. Баттерса дергает, он всегда пугается, когда я трогаю его там. Он был в сознании, когда я дробил ему череп, чтобы залить в него лекарство – так глубоко, как мог, чтобы оно точно остановило распад клеток. Он не помнит боли, но точно знает, что это было больно. - Я люблю тебя. – Шепчет он, в очередной раз смиряясь с тем, что я сделал. Может быть, правда помнит, что я делал это ради него, может быть, он просто смиряется и принимает всю боль, что я ему причинял. Очередной акт прощения не потому, что я хороший, а потому что хороший он. - Я… - Я никогда не говорил ему про свою любовь в ответ. Вообще, я всегда старался быть честным, даже если ложь принесла бы мне больше блага. Даже если бы ложь порадовала бы Баттерса. Это ведь мелочь, в конце концов, сейчас он даже не запомнит этого. И мне хочется соврать, просто чтобы после этого вечера он заснул иллюзорно счастливым. Но он меня прерывает. - Сильнее, чем Крэйг. – Я издаю что-то, похожее на смех. Что-то истерическое и болезненное, вырывающееся из груди.  - Он меня ненавидит. – Констатирую. Крэйг правда ненавидит, даже не скрывая, и теперь от истории про невзаимную любовь я перешел к истории, в которой предмет обожания готов забить меня камнями при удобном случае. Убить и остаться правым, потому что я знаю, что я заслуживаю смерти. Хорошо, если от руки Такера. Это был бы идеальный исход. - Сильнее, чем Крэйг тебя ненавидит. – Констатирует Баттерс. Если хорошенько подумать, а думать я люблю, смерти от рук Баттерса я заслуживаю больше, чем от кого-либо другого.  - Хорошей ночи. – Я закрываю глаза, сильно жмурясь, потому что слезы щипают веки.

***

Когда мне и Лео было двадцать один, и мы уже жили вместе, в новом районе, и пересекались только по вечерам – я после учебы, а он после работы в детском доме, у него появился друг. Коллега с работы, лет на пять нас старше, очень улыбчивый парень с яркими рыжими волосами, Майки, который даже не пытался скрыть при мне того, как сильно Лео ему понравился. Они проводили вместе все свободное время, Баттерс, наконец-то, перестал обижаться на меня за то, что я не ходил с ним в кино или на прогулки – теперь у него был тот, кто готов был выгуливать его постоянно. Они вместе работали, читали странные антинаучные книжки про любовь и счастье, часами болтали по телефону, обсуждая песни или то, как вели себя их коллеги днем. Баттерс был счастлив – я это не просто видел, чувствовал. Он перестал злиться, вообще не срывался, у него появились силы на спорт – раньше он даже в школе физкультуру прогуливал, а тут вдруг записался в зал с Майки. У него вообще появились силы. Я видел, что происходило, и понимал, к чему все идет. Я отпускал его на очередную вечернюю тренировку, молчал о том, как Майки, не стесняясь меня, пялился на него за совместным ужином, и когда в какой-то из вечеров Лео спросил: «Если ты сегодня будешь ночевать в лаборатории, может ли Майки остаться с ночевкой?», я не задумываясь ответил: «Да, отличная идея». Баттерс будто не видел того, что происходило, пока после очередной тренировки не вернулся домой взъерошенный и напуганный. «Он меня поцеловал» - выдал Лео, и я уже готов был ответить: «Я все понимаю, все хорошо, это должно было произойти.», но не успел, потому что Лео расплакался и начал извиняться. Я не боялся остаться один. Я боялся одиночества, но видел в нем что-то неизбежное, и за пару месяцев смирился с мыслью о том, что Лео уйдет. Я никогда его не держал и не собирался начинать тогда, когда видел, как ему может быть хорошо с кем то, кто не я.  Я все-таки сказал тогда, что все было нормально, что я все понимал. Но Лео не понимал. Продолжал в истерике говорить о том, что любит только меня, что он этого не хотел, что это была ошибка. И это был наш самый откровенный разговор со времен его первого раза, когда я рассказал ему про Крэйга, потому что мы пол ночи обсуждали факт того, что единственная ошибка в его жизни – это я. Я говорил ему про то, что Майки идеально ему подходил. Баттерс говорил о том, что любил меня. Я говорил о том, что ему нужно уйти и начать новую, нормальную жизнь, а он говорил о том, что ему нравилась его жизнь. Я говорил о том, что Баттерс не виноват передо мной ни в чем, а он упорно продолжал извиняться. Я говорил про то, что я никогда не буду заниматься с ним теми же глупостями, не буду тратить на него столько же времени, сколько Майки, а он просто кивал. Я говорил о том, что я не люблю его, а Лео хватался за меня дрожащими пальцами и повторял, как заведенный, что это не важно. Я больше никогда не слышал от Баттерса ничего про Майки. Они больше не виделись, не общались, Лео бросил спортзал и поменял расписание своих рабочих смен.  Мне нужно было оттолкнуть его сильнее. Ударить так больно, как только мог, в последний раз, чтобы он ушел. Нужно было выгнать его из дома, заблокировать везде, где можно, наговорить гадостей, соврать про измену, что угодно. Но я не смог, потому что это был Лео – я никогда не любил его, но и не мог позволить себе вытирать об него ноги, не мог заставить себя быть реальным мудаком и делать ему больно. Это был мой Лео, и я не любил его так, как любил Крэйга, но он был частью моей жизни – огромной частью, к которой я привык, которая спасала меня при срывах и не давала остаться совсем одному. Мне нужно было заставить его отказаться от меня, но я не смог заставить себя отказаться от его присутствия рядом. И если бы тогда Баттерс включил мозг, на тот момент еще полностью здоровый, и смог уйти – сейчас бы в моем доме было на одного покалеченного мною меньше. Я был недостаточно настойчивым в просьбах уйти, и достаточно эгоистичным, чтобы в очередной раз позволить ему остаться.  И я ненавижу себя за это каждый день.