Spring with a golden daffodil

***

      В этом моменте было что-то странно приятное.       Весеннее солнце, медленно опускающееся за размытую линию горизонта, озаряет класс ярко-оранжевой дымкой. Громкие шаги и чужие голоса в коридоре уже стихли, но изредка ещё можно услышать стук учительских каблуков, отбивающих по плитке ровный ритм.       Пыль. Донмин случайно выхватывает взглядом летающую по классу невесомую крошку, и наблюдает за тем, как та медленно опускается на его ладонь. От неожиданного порыва ветра, волосы на руках встают дыбом. Хлипкие оконные рамы давно уже стоило ремонтировать.       Было бы здорово остаться в этом времени и в этом месте навсегда. Но, увы, ему пора идти.       Весенний Сеул встречает морозным воздухом, оседающим на волосах серебряным напылением. Хан обдаëт ладони своим дыханием, торопливо пряча их в карманах пальто, и вышагивает вдоль школьных недавно засаженных клумб. Зелёные ростки гнутся под хлëсткими порывами в разные стороны, так и норовя поломаться.       Школьные ворота, детская площадка, круглосуточный магазин, в котором Донмин закупается каждую субботу — Хан проходит мимо ежедневно, не придавая особого внимания количеству детей, до скрипа разгоняющихся на старенькой карусели, или взглядам бабушек, сидящих на лавочке у подъезда.       «Шапку бы хоть надел, заболеешь ведь»       «Мне не холодно»       Хан хмурится, стоит ветру настойчиво подтолкнуть его в спину, и сильнее кутается в свой шарф, как попало намотанный вокруг шеи. Впивающийся в мягкие места, впадины под ключицами, будто грубая удавка.       Лëгкая вибрация, задевающая кончики спрятанных в карманах пальцев. Донмин останавливается у подъездной двери, неохотно принимаясь искать провалившиеся в дырку на подкладке ключи, и одновременно с этим переводит взгляд на плетущуюся прямо за ним соседку.       Женщина выпрямляется в спине, улыбаясь, стоит Хану податься ей навстречу. Ручки от пакетов, полных продуктов, неприятно режут по пальцам, оставляя краснеющие вмятины на почти белоснежной коже.       Красивый жест, но Донмину нет никакого дела до рассыпающейся в благодарностях женщины. Он сухо кивает, помогая ей донести пакеты до нужной квартиры, и торопливо забегает прямо в закрывающиеся двери лифта, не обращая внимания на удивленный взгляд, провожающий его спину.       До чужого мнения ему уже давно нет никакого дела, однако стоит продолжать пытаться хотя бы ради того, чтобы не нарваться на очередную родительскую лекцию о воспитании.       «Разве мы тебя так учили себя вести?»       Они не учили. Совсем. Но в этом доме у каждой стены есть глаза и уши, и Донмин продолжает создавать видимость, будто ему не всё равно, изо дня в день придерживая для соседей двери, или, как сегодня, помогая донести пакеты. Им приятно, а ему не тяжело.       Тяжелее было бы принять, что ему на них наплевать. Точно так же, как наплевать и на телефон, вновь пускающий по карману приглушëнную вибрацию.       «Не забудь, что у тебя сессия с господином Ли сегодня в семь» — высвечивается напоминанием среди бесконечной череды других, таких же неважных, уведомлений. Мама пытается следить за ним, словно за маленьким ребёнком, не понимая, что у Донмин уже давно не страдает детской забывчивостью.       Или это всего лишь очередная попытка сыграть в воспитание?       Почти невесомый рюкзак летит в угол, по пути глухо ударяясь о ножку компьютерного стула. Хану даже немного жалко единственный завалявшийся внутри учебник по химии, но только до того момента, как он оказывается на кровати.       Подушка, пахнущая шампунем, впитавшимся прошлым вечером с влажных хановых волос, приятно холодит.       Нужно успевать наслаждаться этим мимолётным чувством умиротворения.

***

      — Думаю, я могу сказать уже точно, что с вами происходит, — Донмин слушает недостаточно внимательно, чтобы отвлечься от песочных часов, отсчитывающих минуты до конца сеанса, но достаточно, чтобы услышать в чужом голосе излишнюю любезность.       А кто вообще сказал, что с ним что-то происходит? Хан фыркает, пряча в рукове своей кофты усталую усмешку.       Кроме его паникующей от каждой мелочи матери и требовательного отца, никто и никогда не говорил Донмину, что с ним что-то не так. И даже одноклассники, изредка замечающие его, безучастно сидящего в самом дальнем от входа в класс углу, никогда не жаловались.       Да, он не бежал вместе со всеми в раздевалку, стоило ему только услышать звонок, оповещающий о конце занятий. Не любил стоять в длинной очереди, где каждый будет только рад наступить другому на ногу, лишь бы выйти из школы на несколько секунд раньше. И всегда обедал в одиночестве, предпочитая наушники и музыку сплетням.       Но разве это было проблемой, ради которой стоило тащить его к психологу? Донмин готов дать руку на отсечение, что нет. Оттого и чужие слова отзываются в сердце лишь неприятным покалыванием.       — У вас филофобия, — мужчина поднимает на Хана глаза, смотря со всей серьëзностью. Будто чувствует, что только этот взгляд может заставить парня не просто слушать его, но и слышать.       — Слава богу, что не пограничное расстройство личности.       Донмин и сам не замечает, как слова вырываются из его рта. Холодный взгляд психолога, перемещающийся к его пальцам, нервно постукивающим по подлокотнику, почему-то заставляет его злиться.       «Давай, придумай мне еще парочку диагнозов» — проносится в голове, пока Хан неохотно продолжает говорить.       — Знаете, моя мама за последние пару лет приписала мне столько болезней, что ваша «филофобия» звучит как-то слишком уж безобидно.       Почему-то Донмину кажется, будто любое его действие в стенах этого кабинета будет расценено, как психологически нестабильное. Понимать, что тебя видят не как человека, а исключительно как предмет для наблюдения, неприятно, но он, кажется, привык.       — Достаточно и того, что я сам знаю, что со мной всё нормально.       Мужчина напротив моргает, на удивление, совсем не торопясь Хана переубеждать.       Откидывается на спинку своего мягкого кресла, вновь опуская глаза на чужие руки, и только кивает задумчиво, кажется, самому себе, прежде чем тянется за блокнотом.       — Я и не говорил, что с вами что-то не так, — парирует он, слегка приподнимая ладони. «Капитулирует», но на Донмина его успокаивающий жест действует, будто красная тряпка на быка. — Филофобия — не диагноз.       — Тогда что это?       Мужчина, очевидно, чужого сарказма не слышит. Или делает вид, что не слышит. Не важно. Важно лишь то, как его глаза опускаются в пустой листок, прежде чем рука принимается выводить на нём слова.       — Если говорить простым языком, то филофобия — боязнь оказаться привязанным к человеку, или любому другому живому существу, — господин Ли говорит размеренно, не забывая поглядывать на Донмина сквозь толстые линзы своих квадратных очков. — Ты не общаешься с одноклассниками не потому, что они тебе неинтересны, а потому, что боишься, что они станут тебе более интересны, чем ты сам.       — Чушь.       Слишком грубо. Хан едва сдерживается от того, чтобы попросить прощения, но мужчина лишь усмехается, протягивая ему листок.       — Хочешь, докажу, что ты ошибаешься?       И Донмин, почему-то, не может отказаться.       Домой он возвращается с чувством незнакомого ему ранее предвкушения и сложенным вдвое листком, на котором красуется один только адрес.

***

      Апрель.       Время цветения вишни и яркого солнца, греющего не столько теплом, сколько светом.       Донмин шагает вдоль незнакомой улицы, щурясь от яркого отблеска магазинных витрин, и все никак не может понять, почему он просто не отказался.       Ведь возможность была. Господин Ли не настаивал, тем более, никогда даже и не заводил разговора о том, что Хану нужна какая-то там терапия. Лишь терпеливо выслушивал подростка, из раза в раз жалующегося на разные вещи, и изредка кивал. Так, для виду.       И всё же…       «Хочешь, докажу, что ты ошибаешься?»       Что-то внутри Донмина сдвинулось, когда мужчина произнёс эти слова. Покатилось, больно расталкивая внутренности, и ударилось о рëбра, оставляя трещину.       И уверенность Хана пошатнулась. Так же, как пошатывается и сам он, замирая всего лишь в ста метрах от нужного здания.       Беспорядочно бегающие по незнакомым фасадам глаза останавливаются, когда он видит табличку с нужным адресом. И округляются под неожиданной тяжестью опадающих плеч, отдавая дрожью в колени.       «И что же, он собирается упечь меня в больницу?» — проносится в голове.       — Добрый день, Донмин, — мужской голос зовёт со спины. Хан оборачивается, натыкаясь на чужую сдержанную улыбку. — Рад, что ты согласился прийти.       Донмин кивает, пусть и не может однозначно сказать, какие эмоции у него вызывает эта встреча. Весна начинает набирать цвет, а солнце силу, пригревая. Он очень не хотел бы понять сегодня, что ему действительно нужна помощь.       Не хотел бы осознать, что с ним и правда что-то не так.       — Ложиться в больницу в такой день было бы упущением.       — Тебе не нужно ложиться в больницу, — мужчина уводит за собой почти незаметно. Донмин и не замечает, как они пересекают больничные ворота, шагая вдоль узкой дорожки, по бокам засаженной высокими елями.       — Тогда зачем мы тут?       Хан своего скептицизма и не скрывает. Хмурится от запаха медикаментов, ударяющего в нос, и торопливо натягивает на кроссовки ярко-голубые бахилы, пока мужчина поправляет очки, выискивая что-то на информационной доске.       — Хочу тебя кое с кем познакомить.       Тихий смешок. Донмин останавливается прямо посередине лестницы, складывая руки на груди.       Свет, проникающий сквозь приоткрытое окно лестничной площадки, ослепляет. За детским смехом, доносящимся с улицы, разносится твёрдое:       — Разве не вы сказали, что я боюсь людей?       — Не людей, а привязанности, — мужчина прячет руки в карманах, пожимая плечами. Его уверенность в своих словах так очевидна, что даже удивительна. — Но ты можешь не переживать. К тому, к кому я тебя веду, у тебя не получится привязаться.       — Почему?       — Не успеешь.       Странно.       Донмин проглатывает очередной вопрос, когда господин Ли уверенно продолжает подниматься по лестнице, и принимается шагать следом, удерживая на лице неубежденную гримасу.       Дверь нужной палаты такая же белая и безликая, как и остальные на этаже. Мужчина оборачивается ненадолго, чтобы убедиться, что Хан не собирается убежать, как только он потеряет бдительность, и стучит.       Секунда — и вот уже господин Ли улыбается приветливо, заглядывая внутрь палаты. Донмин чувствует себя не готовым только тогда, когда мужчина кивает в его сторону, чуть ощутимо подталкивая к двери.       — Проходи.       Хан делает глубокий вдох.       Он не позволит этому мужчине доказать, что он не в порядке.       Точно так же, как не позволит тому, кто бы ни оказался внутри, стать его слабостью.       Через пару дней на территории больницы начинают цвести нарциссы.

***

      Сначала это казалось бредом.       Очередной ненужной тратой времени, рушащей привычный для Донмина распорядок дня.       Новой обязанностью, которую Хан не просил, но от которой, почему-то, не смог отказаться. И даже стены больницы, день за днём не становящиеся более приятными, уже не отталкивают так же сильно, как остальные людные места.       Просто Донмин вдруг понимает, что в этом мире есть люди, которые не раздражают. И это так странно и непривычно, что даже слепящее солнце, встречающее его на уже знакомой лестнице, не приносит глазам боли.       Хан видел его каждый день. И каждый день точно таким же, каким он был в их первую встречу.       Разница была лишь в том, что теперь он ходил в больницу один. Господин Ли больше не появлялся, только спрашивал, как у Донмина дела. И вопросы эти пусть и раздражали, как и материнский контроль, но всё равно не задевали так же глубоко.       Хотя непривычным было то, как быстро мужчина начал воспринимать их, как единое целое. Хану даже казалось, будто это знакомство было нужно не столько ему, сколько тому улыбчивому парню, что в первый день в больнице показался Донмину непривычно весёлым.       Точнее, Донхëн действительно был весёлым. Улыбался ярче, чем полуденное солнце. И смеялся звонче, чем весенняя капель, отбивающая по крышам ритм в рассинхрон.       А ещё умел молчать. Громко. И говорить тихо.       И этого было достаточно, чтобы Донмин не испытывал желания спрятаться от него куда подальше. А ещё чтобы испугался, что господин Ли может оказаться прав.       Прав в том, что он не в порядке. И… какое там было название? Филофобия, кажется.       В том, что эта странная боязнь привязанности действительно существует. И не где-то в абстрактной реальности, а в его жизни.       В нём самом.       — Привет, — Хан проходит в палату без стука, успевая спрятать в рюкзак наушники, расстаться с которыми для парня кажется уже чем-то нереальным.       Музыка всегда была важнее людей.       — Привет.       Донхëн оглядывается не сразу, неохотно отводя глаза от весеннего пейзажа за окном. Донмин замечает, что его беспорядочно взъерошенные волосы кажутся почти невесомыми в солнечном свете.       Приветливая улыбка. Хан привык видеть её каждый раз, стоит только перешагнуть порог палаты, и ощущение необъяснимого постоянства закрадывается в голову незаметно, пуская по спине мурашки.       «Господин Ли ведь сказал, что не привяжусь» — напоминает себе Донмин, отмахиваясь от собственного беспокойства, будто от надоедливого комара, не теряющего надежды насладиться его кровью.       — Как погода?       — Чертовски холодно, — бубнит Хан, устало стягивая с плеч рюкзак. — Господин Ли сказал, что тебе разрешили прогуляться сегодня. Хочешь сходить?       — Разрешили, — Ким кивает. Длинные светлые пряди волос опадают вдоль лица, стоит улыбки сползти с чужих губ. — Но ты ведь не моя сиделка.       — А что, для того, чтобы выйти на прогулку, мне нужно ей стать? — Донмин хмыкает, пока Донхëн пожимает плечами, отходя от окна в сторону больничной кушетки. — Или ты боишься, что я выкраду тебя из больницы?       — А ты можешь? — глаза Кима загораются, стоит только Хану показательно взмахнуть руками.       — Могу спрятать тебя в рюкзаке.       — Я так не согнусь.       — Тогда, — Донмин падает на стул рядом с подоконником устало, но с улыбкой. Бессмысленные диалоги, не требующие от него каких-то серьёзных суждений, всегда казались более привлекательными. — Придётся прыгать в окно.       — Поймаешь?       — Обещать не могу, но попытаться стоит.       Не напряжно. Именно так, как Хан привык жить эту жизнь.       Донхëн смеётся, вторя звуку весенних колокольчиков, и Донмин отчётливо слышит в этом звуке музыку, которой привык затыкать уши.       Такую знакомую и новую одновременно.       И невысказанный вопрос вдруг повисает в воздухе, намагничивая каждый миллиметр пространства между.       Этим весенним днём Донмин разрешает себе то, о чем раньше и не думал. Разрешает себе поинтересоваться кем-то больше, чем самим собой.       — Донхëн?       Ким мычит вопросительно, доставая из-под подушки маленькую металлическую упаковку. Донмин узнаёт в ней коробочку из-под малиновых драже, по которым в его детстве сходили с ума все подростки, и вдруг запинается, забывая под чужим взглядом все слова на свете.       — Ты, кажется, хотел что-то спросить.       Да, хотел. Собирался залезть в твою душу чуть дальше, чем стоило бы. И Хан обещает себе, что это последний раз, когда он даёт себе слабину.       — Как ты оказался в больнице?       Оказывается, слова могут быть не тяжёлыми. Донмин удивляется лишь собственному любопытству, неприятно бьющему по самолюбию, когда Ким хмыкает.       Будто ожидал этого вопроса.       — Господин Ли не сказал тебе, да?       — А должен был?       Донхëн пожимает плечами, снова уводя взгляд в окно. Тепло, проникающее сквозь мутное стекло, греет фантомно, но Киму кажется, будто холод с самой улицы проходится по его позвоночнику.       — Нет, — никто и ничего ему не должен. — Просто он не предупреждал, что мне придётся говорить об этом снова.       — Ты не должен, если не хочешь.       — Но тебе ведь интересно, — опять эта улыбка. Донмину кажется, будто Ким водит его за нос, умело скрывая что-то чёрное, грызущее его изнутри.       Вместе с тем, как с веточки молодой вишни, цветущей за окном, срывается нежно-розовый лепесток, изо рта Донхëна вырывается тихое признание.       — У меня врожденный порок сердца.       Теперь Хан понимает, почему господин Ли сказал, что он не сможет привязаться к Киму. Но почему же тогда его сердце останавливается на мгновенье, стоит только Донхëну протянуть ему металлическую коробочку?       Стук сладких драже о её стенки с этого дня становится для него самой приятной музыкой.

***

      Донмин не замечает, как это происходит.       Как он перестаёт повсюду таскать за собой наушники и начинает собирать вещи с парты заранее, чтобы к концу урока первым выбежать из класса.       Как привыкает заходить в ларёк за углом дома, чтобы купить новую упаковку конфет, прежде чем направляется в больницу к младшему, и начинает здороваться с медицинскими сёстрами, дежурящими у палаты Кима.       Как ему начинает нравится весна. Как цветущая вишня набирает цвет, очаровывая своим сладким цветочным запахом. Как Донхëн каждый день встречает его у двери, неизменно улыбаясь.       Как Ким становится чем-то обыденным. Чем-то таким, без чего Донмин уже не может представить своих будней.       И Хан осознаёт это так же неожиданно, как останавливается напротив больничного порога, сжимая в ладони несколько ранних золотистых нарциссов.       «Почему тебе так нравятся цветы?»       «Потому что они разговаривают, когда людям не хватает сил»       Донмин запомнил эту фразу так же чётко, как и чужие глаза, в свете закатного солнца отдающие цветом крепкого травяного чая. И запах малинового драже, рассыпанного по подоконнику неаккуратным движением.       Донхëну шло нести всякие странности, замаскированные под философию, сидя на лавочке у клумбы. Шло наклоняться, нежно поглаживая по цветочным лепесткам пальцами. Шло закатывать глаза, когда Донмин в очередной раз говорил о том, какая же это глупость.       Однако… Глупостью в итоге оказалось нечто совсем иное. Нечто горячее и жгучее, проходящее по рукам мурашками, стоит только заметить, как чужие пухлые губы растягиваются в улыбку. Такой глупостью, что Донмин злился на самого себе, когда в очередной раз засматривался, будто дурак, околдованный какой-то заурядной магией.       — Тебе говорили, что ты пялишься?       Хан промаргивается быстро, стоит Киму помахать ладонью прямо перед его глазами.       — И ничего я не пялюсь, — отмахивается, торопливо отворачиваясь в сторону окна. Донмин не знает, почему младшему так нравится пялиться в него часами, но тусклые стены вокруг едва ли могут привлечь такого парня, как Донхëн.       Такого… светлого.       Хан не может подобрать более подходящего слова, чтобы описать этого парня, своей улыбкой способного осветить самое тёмное помещение.       Даже его чёрная душа, столько лет живущая в беспросветной тьме, слепнет от чужого света, стоит Киму посмеяться над чужой рассеянностью.       — Почему ты принёс именно нарциссы?       — Кажется, они тебе нравятся, — Донмин пожимает плечами, надеясь, что его краснеющие щёки не сильно заметны в свете алого заката. Хан никогда раньше не любил встречать его на улице, но с появлением Донхëна в его жизни все идёт абсолютно не по плану.       Не по тому плану, по которому он привык жить годами.       И это страшно. Но до тянущей боли в груди приятно. Пусть даже Донмин чувствует, что эта теплая улыбка, под которой он медленно оттаивает, будто природа под весенним солнцем, не должна влиять на него так.       — Нравятся, — чужое дыхание горячее, и Хан не понимает, почему чувствует его, даже несмотря на то, что Донхëн сидит не так уж и близко. — Они напоминают мне о том, что надо надеяться на лучшее, даже когда кажется, будто эта жизнь собирается переживать тебя и выплюнуть.       Этим же вечером Донмин решает, что ему срочно нужно выучить язык цветов. А еще расположение ближайших к больнице цветочных.

***

      Май радует теплом.       Пением птиц и ранними восходами, к которым Хан привыкает слишком быстро для человека, за всю жизнь не научившегося просыпаться утром без дикого желания завалиться в кровать и проспать до самого вечера.       Господин Ли продолжает названивать каждый день, спрашивая про то, как Донмин проводит свои дни, и Хан неожиданно замечает, что совсем перестаёт упоминать о чём-то, кроме тех моментов, в которые рядом с ним находится Донхëн.       Слово «мы» заменяет привычное «я», и вот Донмин уже в очередной раз рассказывает о том, как они с Кимом рассматривали клумбы у больницы или о том, как спорили насчёт очередного фильма, вышедшего в прокат.       В один из таких звонков мужчина вдруг замолкает, напряжëнно прислушиваясь к чужой сбившейся от спешки речи, и спрашивает так по забытому серьёзно:       — Донхëн уже говорил тебе, когда он ложится на операцию?       И Хан останавливается на месте, не реагируя даже на недовольные возгласы детей, едущих на велосипедах прямо за ним.       — Операцию? — вопрос, звучащий слишком уж глупо. — Нет. Не говорил.       — Странно, — мужчина же чужого смятения будто не замечает. Продолжает говорить, пока Донмин тяжело глотает воздух. — Должно быть, он сам ещё не знает. Завтра зайду к нему, спрошу.       Вместе со звуком обрывающегося на гудки звонка Хан отмирает, медленно отводя телефон от уха.       «Думаешь, в мире есть хотя бы один человек, готовый отдать своё сердце другому?» — чужой вопрос, случайно всплывающий в памяти, колет не хуже вязаного свитера, надетого под курткой.       Есть ли такой человек? Ещё пару месяцев назад Донмин без сомнения сказал бы, что нет.       Отдать своё сердце ради другого? Должно быть, нужно обладать огромной силой воли, чтобы согласиться. И чувствами. Такими, которые превращают даже самых умных людей на свете в настоящих дураков.       Донмин умным никогда не был, но дураком себя чувствует самым настоящим, пока колеблется, занося палец над кнопкой звонка. Он чувствовать не должен, однако ладони потеют неприятно, напоминая о том, что даже ему ничто человеческое не чуждо.       Что он будет делать, если Донхëн прямо сейчас возьмёт трубку и скажет, что действительно собирается лечь на операцию? Должно быть, просто не поверит.       Донмин не хочет признавать, но он привязывается. Привязывается настолько, что отрицает любую мысль о том, что уже скоро их привычные встречи могут прекратиться.       На следующий день он не решается показаться на пороге больницы, выбирая зализывать ещё только начинающие кровоточить раны дома. И ловит себя на мысли, что некогда привычный жизненный уклад больше не заставляет чувствовать былое удовлетворение.       Донхëн смотрит в окно до тех пор, пока приёмные часы не заканчиваются.

***

      Десятки непрочитанных сообщений. И столько же неотвеченных звонков. Донмин листает телефонную книгу, боясь случайно ткнуть в номер и услышать чужой голос.       По-хорошему, ему стоит исчезнуть. Разорвать с младшим любые связи, удалить его номер, заблокировать его во всех соцсетях, пусть даже они никогда и не искали друг друга в них. Испариться, будто Донхëна в его жизни никогда не было, но даже тусклая фотография на заставке телефона напоминает о том, что Ким не выдумка, а реальный, живой человек.       Жёлтые нарциссы в обрезанной бутылке из-под лимонада — фотография, сделанная Донхëном в тот день, когда Донмин впервые принёс ему цветы. Хан смахивает с экрана очередное уведомление о пропущенном звонке и едва не воет от того, как предательски палец соскальзывает к кнопке вызова.       Нельзя. Если он позвонит сейчас, то как тогда потом сможет Кима отпустить? Как сможет добровольно отказаться от того, встречи с кем не просил, но всё равно получил?       Так тяжело тянутся его минуты. Они превращаются в часы, потом в дни, уродливо накладывающиеся на лицо Донмина тенью под глазами. Господин Ли ничего не говорит, когда Хан просит о встрече, но его переживание читается внутри радужки потускневшими бликами.       — Я больше не появлюсь в больнице.       — Почему?       — Потому что вы солгали, — Донмин поднимает на мужчину взгляд, и встречается с чужими глазами, смотрящими в ответ с едва уловимой ноткой сочувствия. — Когда сказали, что я не успею привязаться. Вы солгали мне в тот день, когда привели меня туда в первый раз.       — Возможно, — Хану хочется взмолиться от того, как медлительно психолог кивает, признавая свою ошибку. — Но когда я говорил о том, что докажу тебе, что ты ошибаешься, отрицая наличие у тебя филофобии, я тоже врал?       Нет.       Донмин не хочет признавать, но двух месяцев с Донхëном хватило сполна для того, чтобы он убедился в том, что диагноз, на который он раньше злился, был поставлен ему верно.       Он действительно чертовски боялся. Боялся того, что его привычная одинокая жизнь перевернётся с ног на голову, стоит только впустить в неё кого-то дальше порога.       И всё же, как бы страшно не было, это случилось. Пока Хан упирался и говорил о том, что никто не сможет привязать его к себе, Донхëн просто взял — и сделал. И Донмин не понимает только: неужели он был таким слепым идиотом, что не заметил, как Ким медленно заменил ему весь мир?       — Вы знали, что это сделает со мной, но все равно познакомили нас.       Злость угасает только тогда, когда Хан выходит из кабинета психолога, громко хлопая дверью.       Его слова о том, что он больше не появится в больнице, становятся лишь бессмысленной ложью, когда Донмин обнаруживает себя стоящим на пороге уже знакомой палаты.       — Прогуляемся?       Донхëн кивает молча, и Донмин не может перестать чувствовать себя не заслужившим этой прогулки, когда замечает на чужом лице такие же тёмные круги, как у него самого.       — Тебя давно не было, — звучит совсем уж тихо. Сияющее над их головами солнце припекает, но Донмина совсем не греет. Холод в чужом голосе приносит невероятный дискомфорт.       Но, разве не этого он и добивался? Чтобы от любого взаимодействия с Донхëном было больно, но не по-тëплому. Потому что если будет тепло, он не справится. Потому что расстает, продолжая ходить по тонкой грани.       — Извини, — Хан сглатывает тяжело, ловя себя на том, что без конца пялится на собственные пальцы. Прямо как тогда, в кабинете господина Ли, отбивающие невнятный ритм по облезлым доскам лавочки. — Был занят.       — Правда?       Да. Тем, что пытался забыть тебя, будто страшный сон, не дающий уснуть по ночам.       Только вот незадача — Донхëн кошмаром никогда не был. Скорее больной фантазией, мечтой, которой для Хана не суждено было сбыться.       Они говорят о чём-то в тот вечер, но Донмин не может сосредоточиться ни на одном слове младшего.       По большей части не потому, что ему не интересно, а потому, что Ким чертовски красив, когда говорит о чём-то своём. Когда запинается, теряя мысль, и когда краснеет, замечая на своих губах слишком пристальное внимание.       И Донмин и правда не слышит его. Слушает, не способный остановиться, будто хочет запомнить пустоту, образовавшуюся за несколько дней, проведённых порознь, но не слышит.       Не слышит, как робко чужой голос ломается, когда он рывком приближается к младшему, сгребая в охапку, стоит только им начать прощаться.       И всё, как и всегда: та же больница, тот же порог. Тот же Донхëн, которого Донмин встретил здесь в тот прохладный апрельский день. Но завтра уже июнь, и Хан никак не может перестать думать о том, что в его жизни грядут изменения.       Изменения куда более важные, чем смена месяца или времени года.       Донхëн ощущается неправильно невесомым, когда смеётся на грани срыва, и впервые позволяет себе заплакать, цепляясь за футболку старшего длинными, изящными пальцами едва ли не до дыр.       И непонятно, он не может Донмина отпустить, или наоборот отталкивает, чтобы не утонуть целиком в чужой тьме. Хан боится его замарать, но ещё сильнее боится разжать пальцы, крепко впивающиеся в чужие бока.       — Я больше не исчезну так надолго, — Донмин шепчет в чужое ухо, но сам едва ли в собственные слова верит.       Он возвращается домой впервые с мыслью, будто сделал ужасную ошибку, выпустив Кима из своих рук.       Отпечаток чужих губ по-прежнему греет где-то чуть ниже скулы, и горячие слезы, попавшие на футболку, не торопятся высыхать. Будто хотят остаться так навсегда, чтобы напоминать Хану о том, каким же идиотом он был, есть, и, кажется, теперь уже будет всегда.

***

      — Уже определились?       — Да. Мне нужны нарциссы.       — Прекрасный выбор.       Июнь начинается жарко и ярко. Донмин неохотно улыбается, стоит продавщице в цветочном похвалить его за выбор цветов, и медленно отходит от прилавка, опуская глаза в экран телефона, сверяясь со временем.       Должен успеть. А если будет опаздывать, то побежит со всех ног, лишь бы с цветами ничего не сделалось.       Он нервничает. Руки потеют, когда Хан протягивает их, чтобы принять готовый букет, и оставляет деньги прямо на прилавке, напоследок выкрикивая, что сдача ему не нужна.       Смешно. Должно быть, одноклассники никогда ещё не видели его настолько торопящимся куда-то, как сегодня. Уже знакомые улицы проносятся перед глазами почти со скоростью света, и Хан не может перестать перекладывать букет из одной руки в другую и обратно, чтобы не оставлять на бледно-розовой упаковочной бумаге следов от мокрых пальцев.       Донхëн едва ли заметит, но для Донмина важно, чтобы всё прошло идеально. Отчасти потому, что Ким заслуживал только самого лучшего. А отчасти потому, что Хан просто не мог перестать волноваться за то, что собирался сказать.       Говорить вообще никогда не было для Донмина лёгким делом. Доклады в школе, редкие разговоры по душам с родителями — неудачные примеры, чтобы показать ораторские качества Хана.       И всё снова так же, как и в любой другой день.       Донмин заходит в магазин у дома, покупая для младшего упаковку малиновых драже. Едва не попадает под машину, торопливо перебегая дорогу в месте, где нет пешеходного перехода. И снова путается во дворах, через которые проход к больнице должен был стать более быстрым, а не наоборот.       Все ради одного — увидеть Донхëна.       С момента их последней встречи прошло четыре дня. Чертовски много, но ровно столько понадобилось Донмину для того, чтобы понять, что без Кима его жизнь — всего лишь тусклая копия той жизни, которой Хан бог бы обладать, позволь он себе хоть раз привязаться.       Если бы он только понял это чуть раньше…       Донмин отмахивается от неприятных мыслей, лезущих в голову. Да, он написал Киму, что придет к нему, ещё три часа назад, но так и не получил ответа. И да, это странно. Но ведь Донхëн тоже может быть занят, верно? Или обижен.       Больничный двор встречает привычной, уже почти родной тишиной. За два месяца походов сюда Донмин лишь единожды встречал на этой территории кого-то из других навещающих, и, надо признаться, тишина привлекала Хана своим спокойствием.       Но не сейчас.       Донмин толкает массивную дверь, оказываясь в знакомом фойе. Всё точно так же, по чётко отработанной последовательности — бахилы, обработка рук антисептиком, стойка регистратуры…       — Ким Донхëн, палата 331, — на автомате диктует он девушке, стоящей за стойкой.       И все по-старому. Те же стены, те же лавочки в коридорах, тот же гардероб, в окне которого можно разглядеть засыпающую консьержку.       Всё так же, как было четыре дня назад. Так же, как было в начале мая.       Так же, как в тот день, когда он перешёл порог этой больницы впервые.       Но что-то всё же меняется. Что-то ощущается по-другому, и это чувство скребет на душе Хана и воет от безысходности, пока девушка на стойке регистратуры растерянно отводит взгляд в сторону, протягивая ему ключ от нужной палаты.       Раньше она никогда этого не делала.       Черт возьми, нет. Этого не могло произойти.       По лестнице Донмин забегает так быстро, что даже ослепляющее солнце не мешает ему перепрыгивать по три, а то и по четыре ступеньки. Хан задыхается от того, что преодоление такого, казалось бы, маленького расстояния растягивается, по его ощущениям, на целую вечность.       Про ключ он забывает, влетая в запертую дверь на полной скорости. Ударяется плечом, принимаясь звать Кима по имени, но добивается лишь того, что женщина, выглядывающая из соседней палаты, ругается на него, отчитывая за шум.       Хану на неё плевать. Точно так же, как плевать на бесконечное количество соседей, которым каждый день приходится улыбаться и придерживаться двери. Как плевать на одноклассников, неожиданно ставших приглашать его к себе за стол на обеде и лезущих с шутками на переменах. Как плевать на господина Ли, который обещал помочь, а в итоге сделал Донмина зависимым.       Вообще на все и на всех плевать, если это не Донхëн.       Ключ заходит в замочную скважину только с третьей попытки. Пальцы трясутся, и Хану приходится схватиться за него обеими руками, чтобы справиться с замком.       Щëлк — лишившись последнего удерживающего механизма, дверь отворяется. Донмин заваливается внутрь на не слушающихся ногах, и только громко дышит, замирая в проходе.       Пусто.       Идеально застеленная кровать в углу, стул, задвинутый под хлипкий стол, за который Донхëн никогда в жизни не решился бы сесть. Подоконник… с мутными отпечатками разводов от моющего средства — кто-то отчаянно пытался отмыть остатки пыльцы, опавшей с нарциссов.       Тех самых, которые сейчас украшают заставку на телефоне Хана. Тех самых, мимо которых он в тот день просто не смог пройти. Тех самых, смотря на которые Донхëн улыбался чуть шире, чем обычно.       И всё же, как ты ни крути — терять тяжелее, чем находить.       И да, у Донмина тяжко со словами, но вот записку, ровно сложенную втрое, и оставленную на самом видном месте явно для него, он все же читает.       Читает всё, до последнего слова. Даже когда пелена из слëз мешает видеть. Даже когда листок покрывается мокрыми пятнами — точно такими же, какие остались на его футболке в последний день весны.       «Спасибо за то, что был моим нарциссом, Донмин-а       Я действительно не знаю, о чём стоит писать в письмах, которые пишешь только потому, что не решаешься заговорить о чём-то вслух, но мне, кажется, стоит попытаться       Это эгоистично, если честно. То, как мы избегаем друг друга, стоит нам понять, что мы сближаемся сильнее, чем следовало. То, как смотрим друг на друга, надеясь, что кто-то другой сделает первый шаг за нас, но продолжаем цепляться, даже когда понимаем, что пора остановиться       На самом деле, господин Ли не обманул тебя, когда сказал, что ты не можешь привязаться ко мне. Это была изначально всего лишь проигрышная игра, поэтому я принял её правила такими, какими они были озвучены нам обоим. Всё то, что произошло позже — целиком и полностью только наша вина       Но даже сейчас, когда я пишу это, я не могу в полной мере винить тебя за то, что произошло. Как не могу в полной мере ощутить себя невиновным. Нам ведь обоим стоило быть аккуратными, верно? И мы оба с этой задачей не справились       Сначала мне было интересно. В тот первый день, когда господин Ли привёл тебя в больницу, я мог только лишь смотреть, потому что мне казалось, будто коснись я тебя — и ты заполыхаешь, будто спичка. В моей жизни пожаров было достаточно, но я по-прежнему не понимаю, почему не решился просто отказаться       Ставить такие эксперименты над собой, когда ты точно знаешь, что вряд ли сможешь по-настоящему сделать кого-то счастливым — вот самое глупое моё решение. И я знаю, что мне следовало попросить у тебя прощения ещë тогда, когда ты впервые появился на пороге палаты с нарциссами в руках. Извиниться и просто отказаться, но глаза, которыми ты смотрел на меня, впервые показались мне честными       Я не умею врать, но недоговаривать — мой самый главный грех. И как бы тяжело мне не было, я уже не мог отказаться от тебя. Не тогда, когда понял, что привязываюсь тоже       Не тогда, когда впервые обнаружил себя сидящим у окна не потому, что мне интересно рассматривать один и тот же пейзаж за ним, а потому, что ты сидишь рядом. Когда понял, что продолжаю есть малиновые драже не из-за вкуса, а только из-за того, что ты продолжаешь приносить их каждый день. По правде говоря, я терпеть не могу малину       И эту больницу тоже. И даже этот чертов лист прямо сейчас я ненавижу больше всего на свете, потому что то, что здесь написано, ни на толику не сможет описать моих чувств к тебе       И всё, что я могу говорить, это лишь бесконечное спасибо. Спасибо за то, что рискнул прийти. Спасибо за то, что не отказался, пусть даже эта идея и показалась тебе бредовой изначально (знаю, что показалась, не нужно отрицать). Спасибо за каждый день, что позволил мне провести вместе с тобой, и даже за те дни, в которые пытался держать дистанцию       Нам обоим это было нужно. Чтобы не сгореть ярко, но быстро. Однако мне всё равно оказалось чертовски мало       Просто так бывает: если в этот раз не сложилось, обязательно получится в следующий, ты знаешь? А я знаю. И знаю, что у тебя всё точно будет в порядке, даже если меня рядом больше уже не будет       Давай на этот раз распрощаемся навсегда. Даже если будет больно       После весны обязательно наступит солнечное лето»       Июнь добивает Донмина окончательно.