1940. сентябрь

1940. сентябрь. Париж всегда был хорош собой – и хорошо это знал. В него влюбляюсь, его пытались покорить, к его ногам бросали целый свет, с него писали картины и его восхваляли в стихах. Париж чертовски хорош собой. Он заслуживает целого мира – пусть хоть провалится в ад, если горит в нём ради него! Заслуживает восхищения. Засл- Париж стонет. Громко, протяжно, потеряв весь свой лоск. Дёргает связанными руками, но не может даже пошевелиться в слишком крепко сжавших его тело путах. – Тебе достаточно только попросить, – Мюнхен шепчет на немецком, щекотя дыханием шею, проводит языком вдоль вены, чуть надавливает зубами – но стоит лишь Пьеру прикрыть в нетерпении глаза, тут же отстраняется. – Je... je t’em... merde, – Париж громко сглатывает, сжимаясь на пальцах так отчаянно, будто от этого зависит его жизнь. В уголках глаз скапливаются слезы, член дрожит, сочится влагой, и о господи, прямо сейчас за прикосновение к нему Пьер готов отдать всю восточную часть Франции. Всё должно быть не так. Это его должны умолять о близости, а не... Мюнхен двигает пальцами, надавливая прямиком на комок нервов, и Париж не выдерживает. Стонет так громко, что срывает голос. Стонет, но не ломается, и Мюнхен медленно вытаскивает пальцы. – Нет! – Пьер вновь дёргается в верёвках, пытаясь то ли освободиться, то ли затянуть их сильнее, судорожно сжимается – растянутое кольцо мышц медленно закрывается, – ты не можешь меня так оставить! Toi, fils de pute! Мюнхен не обращает на его протест никакого внимания – шлепает по бедру как норовистую лошадь – и отходит к установленному на столе чёрному чемоданчику, намеренно поворачивается спиной, загораживая содержимое. Вновь лукаво улыбается. – Тебе достаточно просто попросить. Нет, черт возьми, недостаточно! Он город любви – самый ценный мальчик Европы – не дешёвая шлюха, которую можно просто взять за счёт крепкой братской дружбы с завоевателем. Это дело двух столиц. Член стоит так крепко, что Париж хочет заплакать. Хочет, но не будет: когда в уголках глаз собираются слёзы, это романтично. Когда краснеет лицо и опухают щеки – нет. Он поворачивает голову в другую сторону, к большой зеркальной стене, и так замирает. Полумрак скрадывает изгибы, делает его мягче, нежнее, чем он есть на самом деле, плотные чёрные верёвки крепят его к потолку – уязвимого и раскрытого, распаленного, дрожащего от возбуждения. Совершенного. Париж громко сглатывает, дергая кадыком, размыкает губы, хмурит тонкие брови – ему плохо и хорошо одновременно, и чертовски хочется почувствовать что-то внутри. – Mon dieu! – вздрагивает от прикосновения к бедрам, напрягает мышцы, чтобы чувствовать острее переводит изможденный взгляд: Мюнхен пачкает перчатки в лубриканте, тщательно смазывается чёрную кожу, обхватывает образец – слепленный руками безумца монструозный член. Мюнхен любит такие вещи. И любит их истории – сложно сказать, что больше. Художник до самой печи уверял, что именно так размножаются ангелы, что они избрали его для рождения антихриста, что... Дальше Мюнхен не слушал. Ему было достаточно того, что обращец выглядел достаточно устрашающим, чтобы опробовать его на людях и городах. – Ça ne peut... – трудно сказать, чего в голосе Парижа больше: возмущения или предвкушения, но когда Мюнхен проталкивает внутрь него округлое навершие стеклянного монстра, он поджимает пальцы ног, – это не влезет. – Я могу остановиться, – нет. уже нет. не когда Париж стонет, сжимаясь вокруг медленно, толчок за толчком, входящего в него образца. Ребристые стенки растрахивают кольцо мышц, то заставляя его растянуться вокруг расширения, то болезненно сжаться. Толчок, ещё один, Париж дрожит в путах, не приняв и до половины, скулит, отчаянно хочет ещё, и Мюнхен даёт ему это: преодолевая сопротивление мышц, резким толчком вгоняет образец до конца. Громкий вскрик – музыка для ушей. Париж широко раскрывает глаза, округляет в болезненном стоне губы, запоздало пытается расслабиться – и привыкшее к сексу на грани тело медленно подстраивается. Обхватывает ребристые стенки, растягивается вокруг широких частей, сжимается, снова требуя большего. – Подожди немного, – ласково промурлыкивает, медленно двигая образцом внутри, – мне нужно отойти. Париж протестующе стонет, но когда Мюнхену было не плевать на его мнение. – Гауптштурмфюрер, нужна ваша помощь, – и хотя официального мужеложство не одобряется властью, все знают, в чем заключаются особые поручения мальчиков Гиммлера, – молчите и следуйте приказам. Никакой самодеятельности. Вам понятно? Конечно, понятно. В самом деле, будто в первый раз. Мюнхен возвращается в комнату, останавливается в полушаге, мимолетно касается сочащегося влагой члена – Париж полузадушенно отзывается. Жадная сучка. Сколько ни дай, всегда мало. Кивком головы Мюнхен приглашает гауптштурмфюрера занять своё место возле разведенных ног Парижа, сам – прикасается к соскам. Сжимает их, выкручивает, мнет пальцами, доводя до полубессознательного состояния, пока адъютант растрахивает его образцом. Может, использовать свечи? Смазки так много, что при каждом толчке она вытекает из растянутого отверстия, громко хлюпает, размазывается по коже и капает на пол. Гауптштурмфюрер добавляет ещё. – Открой рот, – похлопывает по щеке, заставляя открыть глаза, – и не смей отводить взгляд. Мюнхен не завершает угрозу – знает, что Париж в любом случае не послушается – просто дожидается, когда при очередном толчке он забудет, что протестующе сжал губы и раскроет рот в стоне. Толкается внутрь. Ладонь ложится на шею – Мюнхен прослеживает очертания своего члена, когда подаётся до конца, и когда выходит, трахает коротко и быстро, не позволяя ни вдохнуть, ни приноровиться. Париж закрывает глаза. Гортанно стонет, когда его обжигает пощечина, пытается отвернуться, но Мюнхен не позволяет. – Быстрее, гауптштурмфюрер, – отрывисто приказывает, когда адъютант замедляется, – жёстче. Без жалости. Унизительное schlampe так и рвётся с губ, но Мюнхен не позволяет себе опуститься до оскорблений. Ему достаточно того, что он видит: дрожь в ногах, судорожно сжимающийся пресс, капли пота на хрупкой шее. Последние несколько толчков – Мюнхен задерживается, по самые яйца вогнав член в горло, глухо стонет, рассматривая покрасневшее от недостатка кислорода горло, и наконец кончает. – Снимите ленту, – великодушно разрешает снять кольцо с члена, – не было приказа остановиться, гауптштурмфюрер. Продолжайте. Болезненное возбуждение достигает своего пика. От полноты ощущений Париж едва не теряет сознание, удерживается лишь благодаря острой боли в сосках – чувствительные. Мюнхену нравится наблюдать, как он вздрагивает от каждого прикосновения к ним. Париж расслабляется, обмякает в путах, сыто улыбается и тут же хмурится – отключившийся от переизбытка эмоций разум не сразу понимает, что ощущения продолжаются. – Il... me faut, – шепчет сорванным голосом, слизывая с губ отзвук боли в затвердевших мышцах, вздрагивает от шлепка по бедру. – Перерыв, meine Schnecke? – ласково спрашивает, не отрывая взгляда от обхватившего образец болезненно красного входа, – тебе нужно только попросить. Боль медленно плавится в возбуждение, драматично заломанные брови расслабляются, к бледным щекам вновь приливает румянец. Парижу не нужен перерыв. Парижу нужно чувствовать себя желанным.