Связаны

Раннее утро врывается в комнату неохотно. Тонкая полоска света скользит по полу, выискивает на простынях хаотичные складки и задерживается на плечах Дика. На его коже следы от ночных прикосновений: чуть багровые, свежие, в форме полумесяцев. Свет медленно ползёт выше, выхватывает острые линии лопаток, резкий изгиб шеи. Простыни пропитаны их запахом. Не что-то абстрактное, а тяжёлое, животное, вязкое облако, в котором смешались мускус, пот, мыло и металлический привкус. Дик лежит почти без движения, его дыхание глубокое. Временами он вздрагивает, будто во сне что-то его преследует. Его правая ладонь сжата в кулак, ногти впиваются в собственную кожу, а левая рука цепляется за плечо Джейсона. Неосознанная попытка задержать подольше. Волосы Дика спутаны и влажны у корней, несколько прядей прилипли ко лбу. На его спине полоска пота, и Джейсон невольно ловит взглядом, как солнечный луч застывает на этом следе, делая его золотым. Сам Джейсон лежит на боку, лицом к Дику, и ощущает, как после ночи его тело не принадлежит ему. Мышцы болят, но эта боль приятна. Его ладонь покоится на пояснице Дика, большой палец лениво скользит по коже, запоминая каждую впадину, каждый неровный рубец. У них на двоих этих рубцов больше, чем хочется признавать. В комнате почти тихо. Только их дыхание. Не синхронное: у Дика оно чуть громче, ленивое, иногда с сипом. У Джейсона глухое. За окном шумит город, но звуки заглушены толстым стеклом и тяжёлыми шторами, оставляя их в тёплой, немного душной капсуле, где никто и ничто не может им помешать. Но пока длится это утро. Джейсон смотрит на Дика, и где-то в груди разрастается тяжёлая, вязкая боль. Неприятно вонзается зубами и смотрит, как Джейсон среагирует в этот раз. Любить Дика всё равно что пытаться дышать под водой: можно на мгновение забыть обо всём, но потом всё равно начинается удушье. Он знает, что Дик никогда не выберет его по-настоящему. Никогда не предаст Брюса, не нарушит клятвы. Для Дика долг — это вся его суть, а Джейсон… он всегда был всего лишь ошибкой, побочным эффектом чужой войны. Но в эти редкие, украденные часы, когда за стенами комнаты не существует ни Готэма, ни обряженной в спандекс да маски семейки, ни вечной битвы за чью-то жизнь, Джейсон позволяет себе верить. Он зарывается лицом в спутанные темные волосы Дика. Запах его здесь острый, почти агрессивный. Джейсон чувствует, как его собственное тело ещё гудит, внутри всё сжато в тугой комок — последствия ночи, когда желания были сильнее страха и собственной гордости. Дик чуть шевелится во сне, и Джейсон замирает, не желая спугнуть момент. Его ладонь скользит вверх, по спине, по плечу. Джейсон чувствует, как под кожей бьётся чужое сердце. Он вдыхает запах волос, прячет нос в них, ловит остаточное тепло, будто это может заменить всё, чего не будет днём. На языке привкус чужого пота и поцелуев, в носу — едва различимый запах стирального порошка и чего-то неуловимо знакомого, что у Дика не исчезает даже после всех этих лет. Времени, кажется, не существует. Здесь нет утренних новостей, нет звонков, нет чужих голосов. Есть только тяжёлое дыхание, влажная кожа, пересохшие губы и тихий шелест простыни, если кто-то из них двигается. Джейсон чувствует, как в нём всё ещё тлеет желание, но вместе с тем усталость, какая-то слабо сдерживаемая животная нежность и что-то похожее на злость. На себя, потом на Дика. Но в итоге все сводится к просто злости на реальность, в которой им нельзя быть вместе. И приходится красть время. Джейсон замирает, вглядываясь в лицо Дика. Такое уязвимое сейчас, чуждое всем его дневным маскам. Он осторожно проводит ладонью по щеке, задерживаясь большим пальцем на скуле, где кожа чуть теплее. От этого прикосновения у самого Джейсона внутри всё сжимается: не от страха, а от желания запомнить каждую деталь, врезать этот момент в память, чтобы возвращаться к нему снова и снова. Носы их почти соприкасаются, и Джейсон чувствует, как по телу прокатывается волна остаточного жара. Вчерашняя ночь. Вспышки, фрагменты, запахи, звуки. Дик был другим: не сдержанным, не правильным, не тем идеальным героем в обтягивающем трико, которым его всегда видели. Он был голодным, напористым, жадным до чужого тепла, до боли, до крика. Джейсон вспоминает, как Дик вцеплялся в его плечи, как выгибался под ним, как требовал больше, не отпуская даже тогда, когда дыхание сбивалось в хрип. Воспоминание вспыхивает где-то внизу живота: Дик запрокидывал голову, прикусывал губу, как его голос срывался на шёпот. А потом на крик. Сейчас, в утренней тишине, всё кажется почти невозможным. Джейсон ловит остаточный вкус ночи на губах, чувствует под пальцами едва заметную щетину на щеке Дика, гладит его медленно, будто извиняясь за то, как жёстко было несколько часов назад. Он отмечает каждую деталь: странную нежность в том, как Дик во сне прижимается ближе, как его грудь вздымается от дыхания, как на шее темнеют свежие следы от поцелуев и укусов. Он наклоняется чуть ближе, их носы всё же касаются друг друга, и на мгновение Джейсон позволяет себе забыть про всё. Им нельзя. Просто нельзя. Табу. Такое утро не войдёт в их обыденность, никогда не станет настоящим. Всё, чего Джейсону хочется сейчас, остаться в моменте, где Дик расслаблен, тёплый, рядом, не пытается поучать и не смотрит с укоризной. Джейсон гладит его щеку, проводит пальцами по линии подбородка, задевает губы, вспоминая, какими они были горячими, как шептали его имя ночью, как требовали не останавливаться всякий раз, как Джейсон приходил в себя и старался не делать больно. Двигаться медленнее. Джейсон ловит себя на мысли, что готов был бы стать для Дика всем, если бы только тот позволил. Но он знает, позволять себе такое можно только здесь, в тесной комнате, где нет чужих взглядов. И потому Джейсон прижимается ещё ближе. Медленно водит пальцами по щеке Дика, вглядываясь в его черты так близко, что различает тонкие сосуды под кожей, тёплый румянец. Он думает о том, как часто окружающие говорят о Дике как о золотом мальчике, вечном оптимисте, идеальном сыне Брюса Уэйна. Но Джейсон знает — это только фасад, ловко отточенная маска, за которой скрывается куда большее. Дик не идеальный. В нём столько острых углов, что иногда кажется, будто он может порезаться об самого себя. Дик упрям, словно булыжник на дороге, который невозможно сдвинуть, если он решил остаться на месте. Иногда Дик бывает резким, его слова ранят не хуже кулаков, особенно когда он защищает то, во что верит. В нём живёт странное сочетание: на поверхности — сияющее сердце, а под ним слои усталости, горечи, ран, которые Дик не показывает даже самым близким. Джейсон вновь и вновь вспоминает, как прошлой ночью Дик был не сдержанным. Страсть в нём вспыхивала так же ярко, как злость, и в эти моменты он становился настоящим. Не идеальным, не вылизанным, с самонадеянностью, которая иногда граничит с дерзостью. В этом есть что-то притягательное: чуть-чуть тщеславия на кончике ножа, желание быть первым, быть нужным, быть замеченным. Джейсон следит, как тот дышит — мерно, глубоко, будто море ворочается где-то под простынями. Утренний свет тонкой полосой режет комнату, отлизывает линию ключицы, и Джейсон ловит себя на том, что жадничает: хочет забрать этот луч, этот запах теплой кожи, эту тишину — все до крошки. Он знает, как Дик красив, но смотрит не как остальные. Не на идеальную картинку, не на улыбку, которой можно зашить любую рану, не на привычную «я справлюсь». Он любит считать несовершенства. Маленький шрам, который видно только при таком свете. Сбитые костяшки — память о ночи, которая закончилась слишком поздно, и началась, честно говоря, еще раньше, чем они упали в постель. Хрен с ней, с красотой: она и так принадлежит всем. А вот эта уязвимость сейчас — принадлежит ему. Пальцы скользят по щеке, как по тонкому стеклу, и он слышит, как в ответ чуть глуховато отзывается кровь. Дик приоткрывает губы во сне. Его «золотое сердце» — вот где фокус. Красивый трюк. Оно спрятано под слоями дисциплины, упрямства, рефлексов, этого несносного «я знаю, как правильно». Под тысячей масок, натертых до зеркального блеска. И если смотреть не мигая, видно, как это сердце светится сквозь броню — не потому, что оно чистое, а потому, что горячее. Дик не идеальный, и это роскошь. Он упрям: захочет тащить мир на плечах — потащит, даже если позвоночник трещит. Самонадеянность у него тонкая, как лезвие, и блестит так, что хочется щуриться: артистичная, старая, цирковая — с усмешкой, с раскланиванием, с желанием прыгнуть выше просто потому, что выше есть. Просто потому, что Дик может. Запястье Джейсона скользит ниже, к линии шеи. Там цветами распустились ночные следы — его неприличные печати. Джейсону хочется смеяться и ругаться одновременно. Эти метки, как подпись, которую утром сотрут водой и примочками. Семья простит Дику всё, найдет объяснение, назовет слабостью, назовет ошибкой, зашьет в общую легенду. А Джейсона снова заклеймят: сгусток проблем, лишний шов на чужой мантии, человек-ошибка, который говорит слишком громко, стреляет слишком точно и любит неправильно. Ну и пусть. Все, что у него есть — вот это. Такие ночи. Время до будильника, пока Дик спит и мир не требует от него правильных ответов. С улицы доносится визг шин — и затихает. Простыня скомкана у бедер, в складках теплеет воздух. Джейсон проводит большим пальцем по скуле — медленно, почти извиняясь. Ему хочется поцеловать Дика, разбудить, сорвать с губ сонное «эй», услышать шутку. Колкую, нелепую, спасительную. Хочется сказать: «выбери меня». Но он не говорит. Он знает порядок их маленькой войны: чтобы быть вот так рядом, Дик обязан выбрать долг, выберет город, выберет идеологию, которая ввенчаную на мертво отцовской моралью. Джейсон дышит рядом и считает секунды, как патроны. Мысль пульсирует: если бы мир был честней, они бы поспорили, и Джейсон бы проиграл, но хотя бы в равном бою. А так он выигрывает только здесь, в серой зоне между ночью и утром. Пока Дик спит, Джейсон — его выбор. Пока веки тяжелы, пока сердце отбивает размеренный ритм под ладонью, он может позволить себе нежность без оговорок. Дик шевелится, на миг морщит нос, как мальчишка, которого свет щекочет. Джейсон отодвигает прядь со лба, прячет в кулаке. «Спи еще», — не говорит вслух, но мысль ложится на кожу, как теплый компресс. Джейсон слишком много думает, но перестать не может. В голове снова мелькает мысль, что Дик парадоксально сложный для такой внешней простоты и открытости. И всё же, несмотря на всю эту сложность, несмотря на острые грани, в Дике есть вера в людей, упрямая, почти детская, но совсем не наивная. Он не закрывает глаза на чужую тьму, просто отказывается позволить ей победить. Дик никогда не был чистым. Не в том смысле, в каком этого хотят от него другие. Он не безгрешный, но, если задуматься, чище многих в этой сумасшедшей семейке, потому что не прячется от собственной тени. Джейсон улыбается. Это странное сочетание — сила и ранимость, свет и острые углы — делает Дика таким невыносимо настоящим. Джейсон проводит большим пальцем по его губам, вспоминая все моменты, когда эти губы были жёсткими, требовательными, а потом вдруг мягкими, до невыносимости нежными. Джейсон знает: никто другой не увидит Дика таким. Никто не поймёт, как много в нём боли и злости на самом деле. На их мир в первую очередь. Это знание будет принадлежать только ему, Джейсону. Каких-то несколько часов Дик тянулся к нему, раздвигая бёдра, требуя больше, жадно, будто хотел раствориться в нём, стереть разницу между «я» и «ты». Как его ладони скользили по Джейсону, цеплялись за ягодицы, тянули ближе, глубже, сильнее, а ногти оставляли на коже тонкие, едва кровоточащие борозды. Дик не просил нежности — он хотел власти, контроля, но и отдаться был готов до конца. Его стоны низкие, хриплые. Он кусал губы, чтобы не закричать, но не сдерживался, когда Джейсон входил в него резко, не давая времени на передышку. Влажность и тепло внутри Дика сводили с ума, и Джейсон не мог остановиться, жадно вжимаясь в тело, чувствуя, как тот сжимается вокруг, скользит навстречу, словно сам подталкивает их к краю. Пот, сперма, запахи: солёная кожа, терпкий привкус на языке, смазка, что осталась на пальцах, на животе, на простынях, тяжёлое дыхание, влажные звуки, когда Джейсон входил в Дика снова и снова, двигаясь всё быстрее, пока не терял контроль. Джейсон пытается перестать вспоминать. Но не получается. Он помнит, как ловил губами стоны, чувствовал, как тело Дика дрожало, выгибалось, как он кончил между их животами, задыхаясь, сжимая Джейсона так, что мышцы болят до сих пор. Джейсон любит смотреть на Дика в эти минуты. Когда он не прячет свои желания, не боится быть грязным, быть уязвимым. Джейсон любит чувствовать, как его сперма стекает по внутренней стороне бедра Дика, как тот, не стесняясь, вытирает ладонью липкие следы с живота, а потом с ленивой наглостью тащит пальцы в рот, облизывает их, не отводя взгляда. Дик этой ночью был невозможным. До хрипоты в горле, до бешенства в пальцах. Снизу, но рулевой. Из тех, кто, уступая, отнимает контроль самым изящным способом. Он задаёт темп одними губами: стягивает «быстрее» поцелуем, чинит паузы коротким «подожди» и тут же ломает их, выдыхая «ещё». Его ладони двигали Джейсона как надо: то притянут за шею, то соскользнут по спине и, словно нащупав нужный рычаг, встряхнут нервные окончания. И в этом нет ни грамма кротости: чистое требование, которое звучит как выбор. Джейсон прикрывает глаза. «Смотри на меня» Шепчет в его памяти Дик. Голос низкий, разодранный жаром. Глаза блестят, не просят, а берут. Он выгибается навстречу, двигает их обоих одним упрямым движением, будто ставит номер без страховки: знает, где поймает сетка, потому что сетка — это Джейсон. Пальцы Дика оставляют короткие, резкие метки на плечах, на лопатках. Ногти царапают так, что потом вспыхивает сладкий протест кожи, и этот протест Джейсон принимает как награду. Снизу, но первый. Снизу, но хищник, который не теряет линию. Упрямство Дика работает как метроном: не собьёшь, не ускоришь, если он не разрешит. Когда Джейсон пытается «взять выше», он ловит его ладонью, направляет, меняет угол одним упрямым нажимом. И всё вдруг сходится: дыхание, рваные слова, звук простыни под пальцами. Его «пожалуйста» звучит командно, как «сделай», а «хочу», как присяга без свидетелей. Он смеётся в самые неправильные секунды — коротко, золотой искрой, — и этим смехом поджигает всё, до чего дотрагивается. Чуть прикусывает ключицу и тут же прикрывает след губами. Его тщеславие тут — на кончике ножа: красивое, опасное, точное. Он гордится тем, как ведёт. И Джейсон позволяет себе быть ведомым только потому, что это безупречно честно. Ни позы, ни пыли в глазах. Одна открытая жадность к жизни, которую Дик обычно прячет под миллионом правил. «Ещё здесь» Вновь шепчет он, и пальцы впечатываются в поясницу. В какой-то миг мир сжимается до горячего круга рук, до шёпота прямо в ухо, до стука сердец, которые выравниваются и начинают работать в унисон. Джейсон запоминает всё: как дёргается простыня, когда Дик цепляется пятками. Как на секунду теряется голос, а потом возвращается низко-низко. Как имя, сорвавшись, становится не словом, а оголённым нервом. Он запоминает, потому что это его единственная роскошь. Дик кончает первым. Джейсон за ним. Финиш не вспышка, а обвал, и Дик вцепляется так, будто якорь нашёлся. Тишина после громче крика. Дик тянется ближе, как будто хочет раствориться кожей, и шепчет «здесь». Уже спокойно, почти нежно. И Джейсон думает: да, здесь. Пока ночь держит периметр — здесь. Теперь утро скользит по его шрамам тёплым светом, и на шее Дика цветут их ссоры и примирения. Пятна, полоски, неаккуратные полумесяцы. Глядя на спящего Дика, Джейсон чувствует, как в паху снова тяжелеет, как тело помнит всё. Вкус, жар, влажную простыню под ногами, тупую боль в пояснице после ночи без стыда и запретов. Джейсон жмурится, желая не смотреть на губы Дика. Ночью эти губы были горячими, влажными, жадно принимали его член. Дик не стыдился давиться, сжимать его крепко, чтобы не дать выскользнуть. Но даже в таких ночах Джейсон помнит: утром всё вернётся на круги своя. Никто не скажет «молодцы», никто не даст им права быть вместе. Семья закроет глаза на их близость, если узнает, но только ради Дика. Его простят, поймут, оправдают. Джейсон же останется тем, кто запачкал их неповторимого золотого мальчика. Станет ещё более тёмным пятном на семейной картине. Это клеймо — его навсегда. А ещё Джейсон знает, что не сможет отказаться от Дика. Даже если всё это только украденные ночи, только липкие простыни и синяки на бёдрах, только запретные поцелуи. На остальную семью ему плевать, а Дик забраться под кожу умудрился. Ради этого ощущения — быть нужным, быть с Диком, видеть его настоящим, — он готов снова и снова идти против всех и не бояться быть оплеванным чужим неодобрением вновь. Джейсон старается лежать молча. В голове шумит кровь, кожа горит. Но мысли уносят его далеко в прошлое, в те неловкие, острые дни, когда он впервые надел костюм Робина. Дик тогда появлялся редко. Порой Джейсону казалось специально. Их встречи были какими-то скомканными, натянутыми, будто оба пытались сыграть роли, но забыли текст. Дик улыбался слишком широко, говорил слишком бодро, а в глазах у него стояла усталость и обида, которую он не хотел признавать. Джейсон помнит, как ловил на себе этот взгляд: не враждебный, но и не братский. В нём было слишком много вопросов, на которые никто не спешил отвечать. Иногда Дик пытался быть наставником, старшим братом, но эти попытки всегда оказывались неловкими. Он показывал Джейсону трюки, подкидывал пару советов, но между ними всё равно оставалась стена. Джейсон чувствовал, что для Дика он чужой, слишком быстрый, слишком шумный, слишком… не тот. А ещё слишком рано занявший место, которое ещё пахло чужими мечтами и чужой болью. Брюс не помогал. Он требовал от Джейсона многого. Быть идеальным, быть послушным, быть Робином, который не подведёт. Быть Диком. Но в этих требованиях всегда чувствовалась тень первого, того, кто ушёл, но не исчез. Джейсон помнит, как ловил на себе взгляды. Все ждали, что он станет таким же, как Дик, что он будет достойным продолжением. Никто не спрашивал, кем хочет быть он сам. А Дик… Дик страдал. Джейсон видел это. По напряжённым плечам в его присутствии; по тому, как тот старался не задерживаться в особняке; по коротким, острым разговорам с Брюсом, в которых всегда сквозила боль предательства. Брюс слишком быстро взял нового Робина. Слишком быстро закрыл дверь за старым. В те редкие моменты, когда они оставались вдвоём, между ними витала эта невыносимая неловкость. Джейсон пытался шутить, был дерзким и ершистым — но всё это было защитой, попыткой понравиться, попыткой доказать, что он достоин. Дик же смотрел на него с каким-то странным смешением жалости и зависти, будто сам не понимал, чего хочет больше: чтобы Джейсон исчез, или чтобы он наконец стал тем, кого можно любить как брата. И вот они лежат вместе, а Джейсону всё ещё сложно поверить, на какой уровень перешли их отношения. Он трахает Дика, а Дик его. Но воспалённый от патологической нехватки человеческой близости мозг отказывается признавать это просто сексом ради секса. Мозг слушает сердце. Дик просыпается от того, что его осторожно гладят по щеке. Ладонь тёплая, ладонь знакомая. Пальцы Джейсона лениво скользят по скулам, задерживаются у уголка губ, будто запоминая форму его лица. Дик не открывает глаза сразу, смакует ощущение: нежность, болезненная, с примесью чего-то отчаянного, как последний глоток воздуха перед прыжком. Джейсон возбуждён, но не лезет к спящему Дику. И это будоражит. Будоражит сильнее, чем если бы Джей взял его член себе в рот. Дик чувствует, как по спине пробегает дрожь. Хочется остаться в этом утре, в этом прикосновении, где ничего не требует объяснений, где всё просто: вот он, вот Джейсон. Голова чуть кружится, тело ломит после ночи, в паху тянет сладкой болью. Дик моргает, привыкая к свету, и встречается с взглядом Джейсона. Взглядом, в котором смешались обречённость, щемящая нежность и тоска. В этом взгляде нет ни упрёка, ни обвинения, только какая-то безнадёжная привязанность и желание остаться. Дик знает этот взгляд наизусть, и именно он всегда заставляет сдаваться, ломает все защиты, заставляет хотеть большего. Дик не говорит ни слова. Просто прижимается щекой к ладони, чуть приоткрывает губы, ловит подушечку большого пальца поцелуем. Внутри всё сжимается, разгорается жадностью: хочется раствориться в прикосновении, забрать себе всю нежность, всю тоску, всю боль, что прячется в глазах Джейсона. Дик медленно тянется вперёд. Он чувствует, как возбуждение отзывается внизу живота, как по коже пробегают мурашки. В этот момент ему хочется не только утолить желание, но и доказать — себе, Джейсону, всему миру — что они могут быть вместе, пусть только здесь, пусть только на этих простынях, пусть только в этих украденных минутах. Он прижимается к Джейсону ближе, забирает его ладонь в свои руки, целует запястье, а потом, не отводя взгляда. Всё остальное перестаёт существовать. Дик чувствует, как под ладонью Джейсона снова начинает нарастать возбуждение, и усмехается. Он помнит, каким был ночью: требовательным, дерзким, не дающим передышки. Но сейчас хочется другого. Хочется быть тем, кто ведёт, кто берёт, кто делает Джейсона беззащитным, позволяет быть уязвимым. И думать поменьше. Дик устраивается так, чтобы их тела соприкасались всей длиной, так, чтобы Джейсон не мог никуда деться. Проводит ладонью по его груди, по животу, цепляется ногтями за бок, оставляя новые красные полосы рядом с уже существующими. В глазах Джейсона ожидание и что-то похожее на мольбу. Дик улыбается, обводит языком его губы, чуть прикусывает нижнюю, а потом сползает ниже, не отводя взгляда. Он не торопится. Наслаждается каждым вздохом, каждым напряжённым мускулом под своими пальцами. Обхватывает член Джейсона, тёплый, тяжёлый, уже влажный. И чувствует, как тот подрагивает от одного прикосновения. Дик наклоняется, проводит языком по всей длине, задерживается на чувствительной головке, ловит сладковато-горький вкус смазки, вбирает его в рот медленно. Джейсон стонет, не пытаясь сдержаться. Его пальцы вцепляются в простыню, а потом в волосы Дика, но тот не даёт ему взять контроль. Дик сам задаёт темп: сначала медленный, мучительный, потом резкий, глубокий, так, что у Джейсона перехватывает дыхание, а в глазах темнеет. Дик смотрит на него снизу вверх, глаза чуть прищурены, губы влажные, подбородок в тонкой нитке слюны и спермы. Дик поднимается, не дав Джейсону кончить. Скользит по телу, оставляя поцелуи на животе. Поднимается груди, чуть дольше задерживается на шее. Его ладони раздвигают бёдра Джейсона. Дик скользит пальцами внутрь, сначала одним, потом двумя, чувствуя, как мышцы сжимаются, как Джейсон выгибается навстречу ему. Он не торопится — разрывает Джейсона на медленные, тягучие волны удовольствия, наблюдает за каждым изменением на его лице. И только когда Джейсон уже почти теряет контроль, Дик входит в него. Не спеша, с силой, с намерением оставить след внутри. Движения становятся быстрее, грубее, Дик держит Джейсона за бёдра, не даёт увернуться, прижимается всем телом, целует в губы, потом по щеке дорожкой выше, в висок. Он любит видеть Джейсона таким раскинувшимся, открытым, принимающим его полностью, без остатка. В этот момент нет ни семьи, ни города, ни чужих взглядов — только они двое, потные, уставшие, но жадные до друг друга. Дик чувствует, как Джейсон дрожит под ним. Сжимает Дика внутри. И в какой-то момент теряет себя, кончая с коротким, сдавленным криком, цепляясь за плечи Дика. Дик остаётся внутри ещё немного, ловит его дыхание губами, ощущает, как сперма стекает по их животам, оставляя на коже липкие следы. Он гладит Джейсона по щеке, целует в уголок рта, и в этом поцелуе больше нежности, чем за всю ночь. Они остаются так, вплетённые друг в друга. Тяжелое дыхание наполняет комнату. Дик не сразу говорит. Он лежит вплотную. Пальцы лениво скользят по ключице Джейсона. — Доброе утро, Джей, — шепчет. — Доброе, — отзывается Джейсон. — С чего ты вдруг решил начать его с моей задницы? — Увидел твоё лицо, — отвечает Дик. — А что с моим лицом не так? — Почему сразу не так? — Дикки-птичка, не пизди. — Просто… ты только проснулся, а морда была такая, будто мир уже успел тебе насолить, — Дик тихо смеётся. — Он всегда умел поднасрать, — Джейсон прикрывает глаза. — И вообще, с чего ты взял, что… — У тебя было слишком сложное выражение лица. С субтитрами. Дик усмехается. Джейсон закрывает глаза. Боится чего-то. Не хочет. От того груб, а из рук не выпускает. Дик не смотрит в глаза, но подбородком касается плеча Джейсона. — Я уеду из Готэма сегодня вечером, — шепчет Джейсон. Дик хмурится. — Ты же не собирался так скоро. — Мне здесь делать больше нечего. — Даже с Брюсом не подерёшься, не заставишь погонятся по крышам пару ночей? — усмехается Дик. — Папашкино внимание мне не нужно, — отзывается Джейсон. — Впрочем, как и всей семейки. Это уже не бравада. Джейсон и правда в последнее время часто избегает Бэтмена и Ко, за исключением Дика. Дик проводит ладонью по груди Джейсона, чуть царапает ногтями, задерживается на ребрах. Джейсон чувствует эти прикосновения сильнее, чем хотелось бы. — Может, тебе так правда будет легче, — добавляет Дик, голос становится глубже, чуть грубее. — Без вечных ожиданий, без взглядов и требований. Без меня. Он замолкает, будто ловит себя на том, что сказал слишком много. Его рука замирает на боку Джейсона, пальцы напряжённо сжимаются, и в этой тишине слышно только, как у обоих сбивается дыхание. Джейсон усмехается, но смех выходит глухим, колючим: — Ты ведь всегда был мастером отпускать людей, Грейсон. Так что, если я вдруг исчезну, ты быстро найдёшь, чем себя занять. Всегда находил. Дик обходит шутку, не даёт ей укорениться между ними. Он прижимается ближе, ногой зацепляет бедро Джейсона, не даёт отстраниться ни телом, ни мыслями. Его голос становится мягче, опасно честным: — А если я не хочу, чтобы ты исчезал? — он чуть сжимает ладонь на животе Джейсона, проводит ею ниже, будто невзначай. — Если мне нужен именно ты, даже если от этого только хуже? Джейсон выдыхает, его рука ложится на руку Дика, останавливает движение, но не отталкивает. В его взгляде усталость и хищное недоверие: — Тебе всегда было легко возвращаться в семью. Тебя всегда примут, простят, поймут. Даже если узнают про нас — тебя пожалеют, а меня проклянут ещё раз. Ты этого хочешь? Дик наконец смотрит ему в глаза, взгляд цепкий, упрямый, в нём скользит что-то опасное — как у человека, который привык получать своё, даже если за это придётся платить слишком дорого. — Нет. Я хочу тебя, а не твоей очередной боли от семейных проблем, — говорит он, почти выдыхает, не отпуская ни рукой, ни взглядом. — Семейных? Мы не сем… Джейсон не успевает возразить. Дик тянется губами к его шее, медленно, с нажимом, оставляет влажный след, чуть прикусывает, будто снова ставит клеймо «мой». Джейсон вздрагивает, его тело откликается быстрее, чем он успевает придумать очередную колкость. — Ты играешь нечестно, — тихо бросает Джейсон, и в голосе больше боли, чем злости. Дик улыбается неуловимо. Скользит ладонью ниже, обхватывает член Джейсона, чувствует, как тот вновь напрягается в руке. На этот раз Джейсон не сопротивляется. Их дыхание становится тяжелее, горячее, но между каждым движением, каждым словом всё равно скользит то, чего нельзя назвать — страх быть раскрытым, страх быть отторгнутым, страх потерять друг друга, даже когда они так близко, что больно. Дик обнимает Джейсона так, будто пытается собрать по кусочкам, склеить, удержать — не дать развалиться на части. Его объятия крепкие, даже навязчивые, горячие, с той самой упрямой нежностью, от которой у Джейсона внутри всё сжимается. Он чувствует, как подбородок Дика упирается ему в плечо, как его дыхание щекочет ухо, как вторая ладонь скользит по спине, будто заучивают каждую неровность, каждый рубец, каждый след прошлой боли. Джейсон не отвечает сразу. Он замирает, позволяя себе раствориться в моменте, и только мысленно выдыхает: почему, чёрт возьми, именно Дик? Почему из всех в этом огромном, равнодушном мире он выбрал именно его — того, кого любить больнее всего, того, с кем всегда будет невыносимо сложно, невыносимо остро, невыносимо правильно и неправильно одновременно? С самого начала ему не везло. Судьба не жаловала лаской, не подбрасывала лёгких путей. Семья, улица, кровь, вечный страх, что завтра будет хуже, чем сегодня. Потом особняк, новые правила, новый отец, который умеет только требовать и ждать, что ты выживешь любой ценой. И всегда ощущение, что ты лишний. А теперь вот Дик. Тот, кто всегда был на пьедестале. Тот, кого любили, кому прощали, кого ждали. Тот, кто умел быть нужным всем и каждому, кто всегда возвращался домой, даже если уходил с грохотом закрыв дверь. Тот, кто умеет обнимать так, что хочется поверить — всё не зря. И всё равно, даже сейчас, когда Дик держит его так близко, что между ними не пролезет ни один страх, ни одна боль, Джейсон понимает: эта любовь — самая опасная. Потому что она всегда будет стоить слишком дорого. Потому что она всегда будет под запретом, под подозрением, под пристальным взглядом тех, кто привык считать Дика идеальным, а Джейсона — ошибкой. Но он не может иначе. Он не может уйти, не может отпустить, не может не хотеть этого человека до боли, до злости, до отчаянья. Потому что в этих объятиях всё, чего не было в детстве: тепло, безопасность, признание, даже если только здесь, только ночью, только в этом замкнутом пространстве, где никто не осудит, не отнимет, не запретит. Джейсон закрывает глаза, вдыхает запах Дика — пот, кожа, едва уловимый шлейф шампуня и сигарет. И думает: пусть даже это больно, пусть даже это неправильно, пусть даже это закончится катастрофой — он всё равно выберет Дика снова. Потому что, наверное, впервые в жизни у него есть что-то своё. Пусть даже только на время. Он позволяет себе расслабиться, пусть только на минуту.