Веточка петрушки

«В этом определённо нет ничего странного», — ошеломлённо, хотя, чего уж там, охуевше думает Антон Шампур, лёжа щекой на холодном столе со стянутыми до колен джинсами. Нет, он думает не так, конечно. Он думает: «Охуеть, блядь, охуеть... Ну... Охуеть». И: «Это, блядь, что такое». А ещё: «Кто ты такой, сука, ты чё, ты чё». И только потом: «Ну да, ни хуя странного, всё идет по плану, как по маслу идё-о-о-о...» Выставленную задницу поглаживает сквозняк, а на поясницу уверенно давит тёплая ладонь. Вторая любознательно ввинчивает пальцы внутрь, с настырной лаской разминая непривычные к такому обращению мышцы. Антону так спокойнее дышится: проще думать о рассыпанных на столешнице крупинках соли и о том, как тянет и горит всё внизу, чем пытаться осмыслить простой и невероятный факт: это руки милого, безобидного и тихого Арсения Научпопова. Лучше думать, как подгибаются ослабшие колени, чем представлять это лицо — обыкновенно доброжелательное, даже блаженное, — с потемневшими дикими глазами и приоткрытым узким ртом, из которого вырывается горячее рваное дыхание. Ничего странного, необычного или неожиданного. Самые большие собаки чаще всего спокойны, а милые пушистики могут отгрызть лицо. Антон знает об этом не понаслышке, у него самого дома такое облачко. Ждёт, пока он приедет с работы. А он... — С-сука, — недоверчиво шепчет он и подается вперёд. Пока ещё мягкий член касается холодной столешницы, и он отдёргивается назад, прямо на пальцы. Те перестают настойчиво мять изнутри, поднимая в нём волну неясного удовольствия, и их обладатель обеспокоенно спрашивает: — Что такое? Неудобно? Руки затекли? — С руками всё охуеть как хорошо, — сквозь зубы признаётся Антон. — Я тут как на курорте. Пять звёзд, аниматоры, программа — во. Он с усилием отпускает край стола, в который вцепился мёртвой хваткой, и отгибает большой палец, демонстрируя его Арсению. Он чувствует себя глупо. Взбудораженно и глупо. И возбуждённо. Много раз он представлял, как они трахаются после окончания съёмок, когда никого уже не будет поблизости, и как Арсений будет под ним метаться и тихо хныкать, а его задница будет узко обжимать движущийся в нём, словно поршень, член Антона. Антон как наяву видел, как он скользит глубоко внутрь, до самых яиц, и наружу. Как он вставляет заново, под другим углом, как обеими ладонями держится за чужие бёдра, дёргая их на себя при каждом движении, и как с каждой фрикцией у Арсения ослабевают и подкашиваются ноги. И как его губы раскрываются, но он не может издать ни звука, только тихо всхлипывает и тонко мычит под ним, цепляется за стол, или за подоконник, или за спинку дивана, или за что угодно... Вместо этого Антон сам лежит на столе и охуевает. Во-первых, почему никто не протёр стол, а во-вторых, Арсений неожиданно сильный, и руки у него жилистые, крепкие, приятно тёплые. И так хорошо давят на поясницу. И двигаются внутри. И... — Ты меня трахать-то будешь или как? — выдыхает он и шевелит задницей. — Я заебался ждать. — Ничего, подождёшь, — безмятежно отзывается Арсений и возвращается к мерным движениям внутри. — Почти уже готов. Мягкий, податливый. Внутри тебя очень горячо, ты знал? Всю жизнь бы этим занимался. И так скользко... Отличная смазка, я и не думал, что ты такой дальновидный... Он болтает, и Антон, чувствуя, как огнём полыхают уши, хочет отключить себе слух. Или чтобы Арсений заткнул фонтан своего красноречия, потому что это невозможно. Антон прекрасно представляет, как там скользко. А ещё узко и горячо. И как легко теперь двигаются пальцы, с пошлыми мокрыми звуками скользящие внутрь и наружу, по кругу, прижимаются к тому месту внутри, от которого всё сладко сжимается. Наверное, внутри у Антона их уже два. Или три. Он едва ли может понять, не видя, но это длится, и длится, и длится, и чувствительный вход уже такой раздразнённый, и внутри зудит чувство, что этого мало. Хочется больше, тяжелее, чтобы распирало. Хочется, чтобы к заднице прижались бёдра, так плотно, чтобы между ними не осталось места для воздуха. Чтобы рука на пояснице двинулась выше, под задранную рубашку, обвела лопатки и сомкнулась на шее сзади. Чтобы вторая рука с оттяжкой опустилась на ягодицу — до звонкого шлепка. Антон плывёт, плывёт, плывёт. Ему простительно, у него почти полтора года никого не было. Полтора года ему нравится Арсений. Тихий, скромный и чудной, весь в себе, со всеми его кривоватыми неловкими улыбками и неожиданно язвительными фразочками, с его подвёрнутыми рукавами белого халата и огромными очками в отпечатках пальцев. С хитрыми голубыми глазами и мягкой силой, которая и привела их в сегодня, в сейчас. В этот день, в эту самую минуту. Пальцы выскальзывают с пошлым хлюпом, к мошонке щекотно течёт капля смазки. Антон хоронит свои полыхающие уши между предплечий, опустив горячий лоб на столешницу, и вздрагивает, когда тёплая влажная ладонь ласково гладит бок и скользит под живот. — Не надо, — мычит он, дёрнувшись, но снова тычется уже раскрытой головкой в стол и отстраняется. На стволе нежно смыкаются пальцы, собирают тонкую кожу вокруг головки и оттягивают обратно. У Антона дрожат ноги, кровь толчками приливает к низу живота. Второй рукой Арсений тянется к его затылку, пропускает сквозь пальцы отросшие волосы, гладит кромку уха. — Почему не надо? — мирно уточняет он, не прекращая дрочить. — Потому что!.. — огрызается Антон. Потому что слишком хорошо. И если он кончит, то всё прекратится. И всё должно было быть не так. Нависая над Арсением сегодня после работы и ощущая, как сквозь слои ткани бедро жжёт припрятанный там непонятно зачем тюбик смазки, он не думал, что всё в итоге обернётся именно так. Что Арсений посмотрит на него своими ясными глазами, улыбнётся и прошепчет почти в губы: — Если ты сейчас же меня не поцелуешь, то я не трахну тебя на этом, — и безмятежные глаза стреляют чуть левее плеча Антона, — столе. А я очень хочу тебя на нем разложить. Антон был бы дураком, если бы просрал такую возможность. Их губы не сталкиваются, а изучающе соединяются, глаза открыты, и это один из самых странных поцелуев в жизни Антона, но и один из лучших — тоже. А потом Арсений мягко отстраняется, облизывается и смущённо улыбается: — Животом на стол, штаны я с тебя сам сниму. Скорее. И можно было бы возмутиться, попробовать сделать по-другому, но это обнажённое, нетерпеливое «скорее» всё решает. Антон заворожённо целует гладкую выбритую щёку, а потом разворачивается, оценивающе смотрит на стол и, не позволяя себе усомниться, укладывается на него. А потом — как в ускоренной перемотке — расстёгивающие ремень и ширинку деловитые руки, сползающие по бёдрам трусы, выпавший из кармана тюбик, Арсеньево «о!», раздвигающие ягодицы тёплые пальцы, скользкая смазка, запах кокоса, ощущение растянутости и оцепеневшего ахуя от мысли, что это происходит на самом деле. В живот впивается край столешницы, и Антон осторожно отстраняется. Арсений прекращает ему дрочить и наклоняется, касаясь животом голой поясницы. Его шёпот щекочет плечо: — Может, в твоих замечательных карманах есть и презервативы? Если нет, ничего страшного, остановимся на пальцах, а потом я тебе отсосу. Слышать от тихого, скромного Арсения пошлое «отсосу» настолько странно, даже несмотря на всё, что происходило здесь до этого, что Антон не сразу осознаёт вопрос. — Есть, — хрипит он, чуть поворачивая голову. — Достань сам, я сейчас не смогу. — Конечно, — ласково хмыкает тот, трётся щекой о рубашку между лопаток и исчезает, тут же начиная исследовать карманы на его джинсах. Антон пока свыкается с мыслью, что его сейчас трахнут. Не по башке, а прямо в задницу, прямо членом. И, вероятно, отсосут, если он не скончается раньше. Смазка стынет на коже, сквозняк ехидно напоминает, кем сегодня сервирован стол. Антон думает: «Подача, конечно, так себе». Да и блюдо как будто бы не совсем то. Возможно, дело исправила бы веточка петрушки, но это не точно. Когда он в своих мыслях доходит до чего-то совсем странного, Арсений с тихим удовлетворённым звуком находит презерватив, целует его в бедро и возится позади, шурша упаковкой. Антон с сожалением думает, что даже не посмотрел, какой у него член. Большой, маленький? Обрезанный или нет? Ровный или немного кривит в сторону? Бритый ли у Арсения лобок? А живот? Может, у него есть интимный пирсинг? Хотя, конечно, вряд ли у него есть интимный пирсинг. Может... Мысль прерывается, потому что Арсений оттягивает в сторону его ягодицу, прижимается головкой, надавливает и тихо бормочет: — Скажи, если будет... И одним медленным, долгим, бесконечным движением втискивается внутрь, раздвигая собой растянутые, скользкие мышцы. Антон беззвучно распахивает рот, упираясь лбом в столешницу, выгибает поясницу от нестерпимого ощущения наполненности, от инородности, хотя ещё минуту назад всё в нём ныло и стонало от желания. Арсений, судя по ощущениям, гигантский. И он всё втискивается внутрь, медленно, неумолимо и настойчиво, гладит его свободной рукой по спине, и тихо, так тихо, что слышно, как за окном чирикают воробьи и кто-то громко ржёт. Возможно, это смеются над Антоном. — Блядь, с-сука, блядь, — шипит он, когда Арсений, слава богу, останавливается, плотно вжавшись в него лобком. Раздразнённой кожи касается колючая поросль, и это отвечает на вопрос, бреется ли он. — Ну тихо, тихо, всё, — ласково скользит он ладонью под рубашку. — Тебе нужно время, чтобы привыкнуть? Тебе нужно время, чтобы привыкнуть. — Сука, зачем тогда спра-а... Арсений позади него чуть отстраняется, меняет положение, и начинает давить там, где надо. А после — берёт в руку немного увядший Антонов член. — Приласкаю тебя — и станет хорошо, — обещает он. — Хорошо? Антон помалкивает, кусая губы. — Хорошо, — отвечает сам себе Арсений. Очень он самостоятельный. Пока Антон в смятении, шоке и крайней степени ахуя сдерживает рвущиеся наружу стыдные звуки, Арсений успевает додрочить его до каменного возбуждения, ещё немного изменить угол проникновения, медленно вытащить член и так же медленно вогнать его обратно, с машинной точностью упираясь головкой туда, куда надо, и Антон неумолимо превращается в жидкость. Он потеет как скотина, с члена течёт, потому что рука Арсения скользит всё легче, из задницы при каждой медленной фрикции вытекает смазка и щекотно стекает по яйцам. И всё так раздражающе неторопливо, и стол твёрдый, и... — Давай уже, — сквозь зубы рычит Антон, подаётся навстречу и слышит облегчённый выдох. — Даю, — кротко говорит Арсений, берётся за его бедра обеими руками и натягивает его на себя так, что Антон всё-таки не сдерживает вскрик. А потом выходит наполовину и снова натягивает, сильно, грубо, тяжело. Его руки горячо впиваются в кожу, движения равномерные, выверенные, невыносимо точные, и Антон хрипит, разогреваясь под ним до нестерпимо высокой температуры, а потом превращается в чистое пламя и горит, горит, превращаясь в головешку. Он поднимается на дрожащие руки, мокрые от пота ладони скользят, и он падает на локти. Член внутри смещается, и Антон горячо выталкивает из себя выдох, запрокинув голову. Арсений прижимается плотно сзади, начиная двигаться мелкими короткими толчками — очень глубоко, очень распирающе, очень легко — и целует его в шею, щёку, куда достанет. У него пересохшие губы, и Антон, повернув голову, ловит их своими, кусает, облизывает, и снова тяжело дышит. Пульсирующий от прилившей крови член упирается в столешницу. Жидкий огонь горит в венах, Арсений тихонько мычит в поцелуй, и Антон всё-таки исхитряется сжать себя, пока он так хорошо толкается внутри. Стоит только потрогать член и провести от основания до головки, как закрутившаяся горячая спираль внутри живота резко распрямляется, и он вздрагивает, спазматически дёргается, кусает Арсения за нижнюю губу и кончает. Его трясёт долго, Арсений успевает перехватить его крепче и дотрахать в несколько тяжёлых, почти болезненных толчков. После он наваливается на Антона, вынудив его снова лечь животом на стол, и сорванно дышит ему в спину. Тишина обнимает их со всех сторон, и становится слышно собственное частое хриплое дыхание. Антон сглатывает и шмыгает носом, моргает, медленно отходя от оргазма. Заднице снова прохладно, а ещё там все горит, а низ живота дёргает горячим теплом. Наваливается сонное отупение, сердце медленно успокаивается. Арсений прижимается лбом под лопаткой и с трудом отползает, поднимаясь на ноги. Антон на него не смотрит, хотя надо бы вытереться и подтянуть штаны. Светить перед Арсением едва-едва закрывшейся задницей становится отчего-то стыдно. Только он находит в себе достаточно сил, как на поясницу снова властно опускается широкая ладонь, и мягкий, словно в противовес, голос произносит: — Подожди минутку, я сейчас. У меня тут... В следующий момент между ягодиц проходится влажная салфетка. Арсений педантично ведёт по всей ложбинке, берёт еще одну и промакивает мошонку, а потом заставляет Антона развернуться и присаживается перед ним на колени, бережно отводит в сторону член и протирает там тоже. Антон с тупым оцепенением смотрит сверху вниз на его взмокшие растрёпанные волосы, на пушистую щёточку ресниц, на нос, на зарумянившиеся щёки и красные, припухшие губы. Подняв голову, Арсений замечает его взгляд и улыбается с привычной робостью, странно сочетающейся с его расстёгнутыми штанами, из которых до сих пор торчит обмякший член: — Все хорошо? Я... Надеюсь, я не сделал тебе больно? Антон открывает рот, чтобы что-то ответить... и закрывает. Слов нет, впервые за годы ведения скандального кулинарного шоу ему нечего сказать. Арсений хмурится, в его обычно безмятежных глазах мелькает страх. — Антон... — Да. Нет, — разлепляет он губы и наклоняется, чтобы поднять его на ноги. — Просто... пиздец. У меня ноги трясутся. — Это хорошо, — кивает Арсений, наклоняет голову и подтягивает на нем трусы с джинсами. И начинает улыбаться — мягко, спокойно, слегка блаженно, постепенно вновь превращаясь в Научпопова — немного нелепого и робкого. От этой перемены что-то внутри замирает, а потом начинает плавиться. Антон перехватывает его руки и сжимает их в своих ладонях. Арсений поднимает голову и смотрит на него без улыбки. — Ведь это хорошо? — беспокойно уточняет он, мечась взглядом по его лицу. — Хорошо, — подтверждает Антон, хотя сам не до конца понимает, как произошедшее отразится на их дальнейшей жизни. А пока что он наклоняет голову и касается уголка чужих серьезных губ, и те вздрагивают, начиная улыбаться.