Гордость
12 октября 2025 г., 18:36
Он не верил слухам.
Полгода — и вдруг она вернулась. Так просто. Как будто всё это время её не было в самой бездне.
Регулус сидел у окна библиотеки Блэк-Мэнора, когда филин принёс весть.
Всего несколько строк, ровный почерк Теодора:
«Они вернулись. Вечером — собрание в Малфой-Мэноре. Готовься.»
Он перечитал записку, потом ещё раз, сжал её так, что пергамент хрустнул.
Полгода. Сто восемьдесят ночей, когда он пытался не думать о ней — и всё равно думал.
Сначала — тревожно, потом — со злостью, потом — как о чём-то далёком и почти выдуманном.
А теперь… теперь всё возвращалось.
Вечером Малфой-Мэнор сиял.
Пахло холодным вином, свежими свечами и сталью.
Всё — как всегда перед приходом Лорда: торжественно, страшно, идеально.
Регулус стоял среди знакомых лиц — Беллатрикс, Рудольфус, Рабастан, Селвин, Сигнус, Абраксас, сам Люциус.
И вдруг в огромный зал, в котором тени от факелов метались, как живые, вошли они.
Антонин — хищно красивый, с лёгкой усталостью и новой линией шрама на щеке, будто отметка выживания.
А за ним — она.
Данетт Нотт.
Она шла тихо, но каждый шаг звучал громче грохота барабанов.
Вся в чёрном, как сама ночь. Волосы — чуть светлее золота, кожа — бледная, как луна. На шее — следы от когтей, будто кто-то оставил на ней печать дикости, силы, первозданной природы.
Её глаза — ярко-синие, бездна и лёд.
И Регулус понял — она изменилась.
Не просто повзрослела, не просто вернулась из миссии.
Она стала… иной.
В ней чувствовалось нечто — огонь, выжженный сквозь кровь.
Белла подошла к ней — с радостным визгом, с восторгом, который редко позволяла себе. Странно было видеть это от безумной кузины. Я уже слышал что она встречала их, когда они только вернулись, но восторг Беллы был ощущаем.
— Моя девочка! Живая, моя драгоценная убийца! — Беллатрикс смеялась и целовала Данетт в щёку.
Регулус почувствовал, как у него сжалось всё внутри.
Он не мог оторвать от неё взгляда.
Антонин держался рядом, спокойно, почти бережно — как старший брат, но глаза его выдавали нечто другое. Понимание. Привязанность. Что-то, что Регулусу хотелось разрушить.
Отец Данетт стоял гордо. Его лицо сияло — ведь слава дочери была его славой.
Кантанкерус Нотт смотрел на Лорда так, будто ожидал награды, и он её получил.
Лорд вошёл, как всегда, внезапно.
Воздух потемнел, свечи затрепетали.
— Данетт Нотт. Антонин Долохов, — его голос был ледяной, гладкий, ровный. — Мои верные слуги возвращаются издалека.
Он сделал паузу, и зал замер.
— Я доволен. Вы принесли мне то, что другие лишь обещали. Оборотни теперь не враги. Они — сила. Сила, которая склонится перед мной.
Он подошёл ближе к Данетт.
Регулус заметил, как она невольно чуть выпрямилась, но не опустила взгляда. Никогда. Даже перед ним.
— Ты превзошла ожидания, — прошипел Волдеморт, глядя прямо в неё. — Молодая кровь с умом змеи и храбростью льва.
Твоя преданность — пример для многих.
И его взгляд, холодный и змеиный, скользнул по собравшимся.
На мгновение задержался на Регулусе.
Тот опустил голову.
Но внутри, в сердце, бушевал шторм.
Она стояла там — живая, целая, и казалось, недосягаемая.
Как будто эти полгода стерли всё человеческое, что он когда-то в ней видел.
А может, наоборот — сделали её собой.
После собрания зал наполнился шёпотом, бокалы звенели, маски исчезали в тенях.
Регулус остался стоять у колонны.
Наблюдал.
Она стояла рядом с Беллатрикс, потом с Люциусом, потом с Лордом.
И вдруг — почувствовала его взгляд.
На долю секунды их глаза встретились.
Он не ожидал, что в этом взгляде будет столько… тишины.
Не холода. Не презрения.
Тишины.
Будто всё, что они когда-то говорили, спорили, кричали друг другу — осталось где-то там, в прошлом.
Он хотел подойти. Хотел сказать, что она не должна была идти по этому пути. Что он любил её. Что он ждёт.
Но Данетт уже отвернулась.
Тихо, спокойно, без колебания.
Как человек, который перешёл грань и не может вернуться.
Регулус сжал кулаки, чувствуя, как кожа натягивается на костях.
Он впервые ощутил, что её потерял.
Не потому что кто-то увёл, не потому что между ними война.
А потому что теперь она принадлежала другому миру.
Тому, где не было места ни нежности, ни юности, ни свету.
И всё же, внутри, за этой болью — он чувствовал гордость.
Она выжила.
Она победила.
Она стала тем, кем должна была стать.
Он поднял бокал, сделал глоток.
И, не сводя с неё взгляда, подумал:
Если мы горим в этом огне, пусть хотя бы ты горишь ярче всех.
