вопреки и благодаря

— если я буду каждое испытание с суицидниками и висельниками через себя пропускать, то я ёбнусь. влад смотрит уверенно так, губы поджимает; у него не лицо, а маска, и заткнуться она заставляет даже руденко, у которого язык-помело кое-как во рту умещается. череватый выиграл ведь, блять, это явный страйк, высокие оценки от соперников и жалость толпы, только дыхание где-то в глотке спирает, а зубы тянутся губы раскусывать, отрывая кусочки мяса да ощущая наливающиеся от боли слёзы, — идиотская детская привычка. вспоминать череватому не хочется нихрена, анализировать тоже — сесть бы куда-нибудь и думать о том, что он взрослый, что ему тридцатник, что детские травмы не нагоняют и обиды столько не держатся. вот только нагоняют. и держатся. кучу раз вспоминаемые события всё хуже становятся с каждым разом, обрастают подробностями, которые ребёнок запомнить бы не смог, но влад за них цепляется трясущимися пальцами, мышцы носогубные сами по себе дёргаются, и череватый держится, потому что, кроме как «вопреки», разучился давно. — он ведь вот так висел. ноги у влада подгибаются, окно дебильное напротив, а в голове стучит о том, что из него за парнем и наблюдали. знали, что он делать собирается, но смотрели только с интересом — сможет или нет? об этом череватый молчит, конечно, в другое место сваливает, потому что внутри агрессия наливается (та самая, при которой голову на бок да улыбаться-улыбаться-улыбаться, пока во взгляде проигрывается третья мировая за разочарование) и это ебанутое публичное пытается стучаться в дверь с запертым личным. нет, влада не триггерит абсолютно; просто он скалится с пониманием, когда это «опохмелившееся» дерьмо видит, когда руку ему жмёт, сжимает, и чувствует, что её теперь только на ампутацию. тут понятно ведь всё, даже думать в лишний раз не нужно: отца — на мыло, чтобы половине россии подобных висельников в верёвках скользилось лучше. показательный пример и публичная порка — вот только мнимой жертве стыдно должно стать хоть немного, а пьяным стыдно не бывает. они в жалости топятся да этой же хмельной водой дальше и нажираются в сопли. влад видел, он знает. у влада на дне шкафа в московской квартире пылится коробка из-под обуви. порванная такая, очередная — они постоянно появляются там, где череватый живёт дольше года. чтобы помнить, что слишком хорошо не бывает никогда. влад думает, что те, кто детство своё не помнит или считает, что пережил, бывает, не страшно — самые счастливые идиоты на свете. иногда он даже свечку ставит за то, чтобы ни одного из них не догнало ни-ког-да. не справятся ведь, ибо избегать и не задумываться проще намного. но влад не знает, справляется ли он сам. не может сказать, не тонет ли он в тех же волнах жалости, в которых когда-то его отец и загибался. только отцу триггеры нужны были, а владу хватает просто существовать. верёвка в руках жёсткая, кожу царапает, оставляет ожоги даже так, от простых прикосновений. череватый помнит как это — стоять и улыбаться, потому что слёзы закончились давно. хрипы жалкие свои помнит, как тело всё равно, сука, тянулось себя спасать, ногти развороченные помнит, порванную верёвку и сбитые колени. как он ещё раз пробовал, ещё раз, ещё раз, как вещи в грёбаном гараже раскидывал и с какой тщательностью возвращал на исходные места. это потом появился толик, божественный свет и всё такое. когда переебало опять до истерики, а искажённые временем воспоминания полились в сознание нескончаемым потоком. сначала там был только влад и его медленное схождение с ума. — влад? чего не спишь? ещё у влада появился юлик. вот только юлик нихрена не лучик света в тёмном царстве; у юлика в башке такое иногда творится, что череватому его бы в психушку сдать, но он пока держится. котов заспанный, с торчащими во все стороны лохмами, побитой подушкой укладкой и непрекращающимися широкими зевками. — да ничего, я щас. коробка захлопывается, пока юлик за широкое плечо заглянуть не успел. а юлик ёбнутый ведь не немножко, догадливый даже спросони и, видимо, успевший глянуть испытание. котов — это благословенное проклятие на скромную череватовскую душу. руки у юлика тёплые-тёплые, походка тихая, а влад даже не вздрагивает, когда чувствует руки на шее; только вот пальцы у юлика короткие и толстые, не сходятся на широкой владовой шее, поэтому котов сменяет фарс на целенаправленность — знает ведь, куда давить. — ты вспоминал, да? как больно было, как тянуло, давило, и как хотелось от всего избавиться? влад кивает просто да не сопротивляется почему-то — чувствует, как пальцы на артерии давят, как вторая рука за затылок придерживает, чтобы не дёргался; чувствует, что воздух в глотке встаёт опять и жить не хочется. — ты ведь не жалеешь, что выжил, и никогда не жалел. с самого начала только и думал о том, как верёвка порвётся и смысл сопротивляться появится, — голос у юлика хриплый, абсолютный, вкрадчивый. везде, и у влада в создании отдельно отражается. череватому бы поспорить — не так всё было, действительно прекратить хотел, иначе бы не пробовал ещё раз. но откуда-то появляется мысль о том, что юлик знает лучше — иначе не стоял бы здесь сейчас, не пытался влада к концу подвести, к закатанным глазам и напомнить, как оно там — когда мозг пытается, несмотря на сопротивление, чаще вырывать у вселенной воздух, руки не слушаются, а сами царапать тянутся, и слышны только хрипы-хрипы-хрипы... череватый дёргается в сторону, в глазах необъяснимая паника — юлик ведь не начал давить даже, влад сам себя довёл, — да сердце пытается победить рекорд по кульбитам в секунду. — видишь? ты жить хочешь, влад. котов — тварь последняя со своими показательными экспериментами. он улыбается, халат крепче затягивает, а затем чай предлагает травяной. словно это обычный вечер в юликовой практике — ебануть триггерами суицидника-(не)удачника, чтобы всё-таки заставить выпить свою ядрёную смесь ошпаренной ромашки и побитого зверобоя. влад соглашается. на кухне холодно, руки у череватого ледяные, а юлик греет. хуй пойми как, но греет даже тогда, когда носится со стеклянным заварником по кухне и звонко шлёпает пиздец какими большими тапочками по полу. теми, которые у влада отжал, заставив парня в одних носках ходить. юлик — сумасбродный воробушек с шёпотом под нос и очевидным «быстрее, бля, ну» в сторону закипающего чайника; такой юлик, который в четыре часа утра может вскочить, перевернуть чью-то жизнь с головы на ноги, а потом неловко почёсывать голень, ощущая пронзительный взгляд на спине, наверное, достоин чего-то большего, чем поджавшего лапы огромного грифа, под которым скрипит стул. от грифа несёт мертвечиной, непроработанными травмами и нарциссизмом — воробушка он никуда не отпустит. сам придавит, если понадобится. если воробушек не добьёт его первым. — держи. на плечах у влада идиотское розовое плюшевое покрывало, в руках — обжигающая кружка с жидкостью цвета блеклой ссанины и похожим запахом, заставляющим морщиться: — я это пить не буду. — попробуй. влад делает глоток. на вкус оказывается пиздецки сладко — котов мёда явно не пожалел. — ладно, буду, — череватый бурчит себе под нос, споро признавая поражение, а юлик заваливается на соседний стул. юлик вытягивает ноги, стучит тапочками и с внезапным: «влад, хочу кое-что рассказать» — принимается заставлять череватого вновь переоценивать жизнь. влад ведь юлика зашуганным не то, что не видел никогда, — представить себе не мог, и о детстве чужом не задумывался ни разу. вообще. котов не плачет даже, просто в пол смотрит да сухо болтает о том, как мать летала, как гантели порхали следом, как сидеть невозможно было и крики по подъездам разлетались. «синяки — узоры тела», — а иначе ёбнуться можно и себя больше не найти. череватый не успокаивает да не жалеет. знает, что жалость режет сильнее, что её не ищет никто, а советы — последнее дело идиотов. иногда нужно просто поделиться с кем-нибудь, выговориться, чтобы иметь возможность идти дальше самостоятельно, и влад всё это даёт. слушает внимательно, кивает, а ещё чай доглатывает и ложкой нерастворившийся мёд ковыряет. — ...вот такая хуйня, — юлик выдыхает, на череватого пялит да только посмеивается, наблюдая за вычурной старательностью. — пойдём спать, горе ты моё луковое. юлик — печка, он горит откуда-то изнутри, и влад его к себе крепче под тонким одеялом прижимает. целует в макушку, шепчет о том, что юлика больше никто никогда-никогда не ударит, а котов, сука, отвечает, что влада — тоже. и где-то в моменте череватого переёбывает окончательно — возможно, ему стоит попробовать «благодаря» и никогда не узнать, куда пропала та самая коробка из-под обуви.