you're too late

      После оглушительного взрыва, после криков и дезориентирующего звона в ушах становится тихо. Тише, чем того требуют обстоятельства и намного тише, чем это можно вынести. Амелия, привыкшая к потерям, безошибочно узнаёт эту атмосферу, последовавшую за катастрофой: металлический привкус во рту, шум в ушах и паника, заполняющая грудь до жжения в легких.              Разрушения. Слёзы. Газовый баллон, тот самый, от которого она спаслась, в той самой операционной, в которой работала она.              Страх толчками пробирается к горлу, саднит и ранит, пытается выбраться наружу импульсивными действиями: криком, бегом, внезапным ударом и когда она слышит имя Линка, она это и делает. Она поступает так, как от нее и требуют, как и ожидают все вокруг, в том числе и она сама. Амелия вскидывает руки, она кричит, брыкается и вырывается из крепкой хватки Тедди. Она пытается быть громкой, пытается вытолкнуть из себя эту боль, очередную волну несправедливости в её жизни, очередную потерю и у неё в какой-то степени выходит.              Неконтролируемая, клокочущая тревога отступает, когда она, сквозь слёзы, видит Линка не на пыльном полу, истекающего кровью, а на операционном столе с Оуэном и Тедди. Стерильность, свежие перчатки, белые стены, запах антисептика и лишь слегка крови. Это знакомо, предсказуемо и понятно. Это успокаивает, как и прохладные руки Тедди на ней.              Ужас сменяется на замешательство.              Дыши, говорит она себе, стоя в полутемном помещении собственной лаборатории, освещаемой лишь синеватыми рентгеновскими снимками с экранов. Пытаясь держать голову высоко, чтобы не сломаться, она кладет руки на бедра, выпрямляется, делает глубокий вдох, судорожно выдыхает.              Это не твоя вина, а если и так… Его спасут, он в надежных руках, говорит она сама себе.              Вдох-выдох, вдох-выдох, ровно до того момента, пока дрожь в пальцах не проходит, а ком, стоящий в горле, не отступает. Амелия закрывает глаза, сосредотачивается на звуке собственного ритма сердца, но неприятное чувство внутри живота не желает её покидать, наоборот, внутренности сжимаются с большей силой, будто тело говорит ей бежать, не стоять на месте.              Она не знает, сколько времени проходит, но мягкий и ненавязчивый стук в дверь заставляет её вздрогнуть от неожиданности, будто её вырвали из лёгкой дремоты.              – У меня хорошие новости, – со слабой улыбкой на губах говорит Уинстон. – Линк стабилен, он в отделении интенсивной терапии, но он стабилен.              Амелия выдыхает, но ответить на улыбку Уинстона ей всё же не хватает сил, крепко стиснутые зубы не хотят размыкаться, словно угроза всё ещё неумолимо висит над ними.              – Хорошо, – шепчет она, несколько раз кивнув, – это очень хорошо. Думаю, я возьму Скаута и буду часами обнимать его. Да, это именно то, что мне следует сейчас сделать, – палец нависает над экраном блокировки. – Перешлю анализы Белтран и я свободна.              Уинстон кидает на неё быстрый взгляд, от которого у Амелии за мгновение холодеют конечности, а ступни придавливает к полу. Мурашки скапливаются у затылка, посылая болезненные импульсы в голову, и внезапно становится так тихо, что у неё слабеют конечности. Становится тише, чем было до этого, хотя казалось, дальше уже некуда. Но теперь тишина другая. Она не пустая. Она напряжённая, наэлектризованная, почти удушающая. Амелия думает, что может задохнуться в ней.              – Что? – Спрашивает она, мысленно умоляя его не отвечать, не говорить больше ни слова. – Что? – Переспрашивает через секунду, безошибочно угадав эту паузу, теперь зная ответ на собственный вопрос. И зная, почему змеи клубились внутри неё, не давая расслабиться, даже когда опасность, казалось, была позади.              Разум предательски подкидывает привычное слово, липкое, прохладное и окутывающее, слишком хорошо ей знакомое – «скорбь».              Пульс начинает выстукивать свой бешенный ритм теперь не только в груди, но и в висках, ведь все вокруг говорили ей «не спеши, держи себя в руках» и Амелия думает, что у неё есть всё время этого мира ровно до того момента, пока Уинстон не открывает рот и не произносит то, от чего что-то внутри Амелии даёт первую трещину, может даже пробоину. Она начинает тонуть.              – Моника… Она…              Между ними повисает тишина, густая и тяжёлая. Амелия хочет рассмеяться, словно это какая-то неудачная шутка, она хочет отступить, развернуться и уйти, но тело упорно держит её на месте, не давая шелохнуться. В животе у неё всё сжимается, поднимаясь вверх, а грудь сдавливает, как будто она задерживает дыхание уже несколько часов, хотя она даже не замечает, как проходит время.              – Скажи уже, – выталкивает из себя Амелия, впервые за очень долгое время чувствуя себя обнаженной, слишком уязвимой, слишком привязанной к кому-то, чья жизнь может оборваться по её вине.              – От взрыва её придавило в операционной.              – Нет, – собственный голос доносится из глубины. – Нет, где она?              Амелия хочет сделать шаг, выбраться наружу, найти Монику, помочь ей, предпринять хоть что-то, но тяжесть сравнимая с тяжестью собственной могильной плиты придавливает её тело, не давая пошевелиться. Она, как канатоходец, балансирующий над пустотой, видит под собой только глубокую яму, когда один неверный шаг может привести к падению. Она прикусывает губу, чувствуя, как учащается пульс и внезапно рот заполняет кровью.              Страх окутывает её, пробирается внутрь густым дымом и внезапно ей кажется, что всё это уже было. Она чувствует себя так, как тридцать лет назад, когда ей хотелось выбежать к отцу, предотвратить катастрофу, прикрыть его собственным детским телом, закричать, позвать на помощь, но тело, парализованное страхом, не слушалось, оно, сжатое в тиски, медленно угасало, сжималось и каменело.              Амелия не моргает.              – Где она? – Повторяет она. – Она умерла? — выдавливает из себя, ощущая, как силы покидают её.              Крики, голоса, писк мониторов – всё это сливается в отдалённый гул. Она не может отвести взгляд от сосредоточенного лица Уинстона, будто на нем могут появиться ответы, но он не улыбается, не хмурится, не двигается. И это её пугает.       – В операционной. Открылось внутреннее кровотечение, она потеряла много крови.              – Она мертва? – Спрашивает Амелия, чувствуя, как в её легких остается слишком мало воздуха, а сделать вдох кажется невозможным.              Время не может замедлиться, но сейчас эти считанные секунды тянуться настолько же невыносимо долго, насколько это вообще возможно.              – Нет, Миллин справилась, она вовремя вызвала на помощь.              Густой воздух, скопившийся в легких, не выдыхается. Облегчение не наступает, наоборот – боль становится сильнее, когда слова обретают форму и Амелия понимает, что жизнь Моники на волоске, а все, что она может сделать – это наблюдать и ждать.              Уинстон делает шаг вперед:              – У них было мало времени. Миллин сказала, что Моника хотела в первую очередь спасти ребенка и заверила, что с ней самой всё в порядке. Я думаю, она знала, что происходит, но не хотела, чтобы Миллин растерялась, пытаясь спасти и пациента и её саму. Она поставила жизнь ребенка выше своей.              Амелия не отвечает. И всё ещё не помнит, как дышать.              Она видит, как Уинстон смотрит на неё с опаской, читает по его напряженной позе всё, что у него на уме, будто он готов удержать её, если она упадет или ринется вперед к операционной, но Амелия упорно стоит, пока мир перед ней не размывается, а в глазах не начинает темнеть.              Она делает глубокий и прерывистый вдох, морщится от внезапной боли в легких, у горла, в сердце, в районе солнечного сплетения. Что-то внутри снова трескается и звук этот звоном отдается в ушах. Амелия даже не смогла бы ответить, где именно, потому что болит везде, сколы образовывались на каждой клетке её тела, наспех склеенного после бесчисленных потерь.              – Ты в порядке? – Спрашивает Уинстон, чуть нагнувшись, чтобы заглянуть в глаза.              Амелия встречается с ним взглядом, не видя его на самом деле. Она кивает.              – В какой она операционной? Я… Я…              Он обрывает её:              – Ты не поможешь ей, Амелия. Ей уже оказывают необходимую помощь, – начинает Уинстон, предвещая бурную реакцию, проклятия и заверения, что доктору Белтран необходима именно её помощь, потому что Амелия такая: резкая, слишком эмоциональная, забирающая все внимание себе и Амелия, которую знал Уинстон должна была бы уже нестись в операционную, на ходу скидывая с себя пальто и туфли. Уинстон был готов к такой реакции, но Амелия стоит, она всё ещё не двигается.              Амелия несколько раз открывает рот, а затем закрывает, будто ей не хватает воздуха, а слова, желающие быть произнесенными, вылетают из её головы за секунды. И когда она наконец шепчет то, над чем так долго думала, Уинстон хмурится, не понимая, к чему она ведет.              – Она сказала как-то, что доверила бы свою жизнь мне, – сухой и бесцветный голос режет слух, это не похоже на начало чего-то и не похоже на вопрос.              Амелия внезапно замолкает, будто ещё одно слово может сломать её окончательно, будто это всё, что она сейчас может выговорить и Уинстон дает ей время продолжить мысль, не слыша в этих словах ни призыва к действию, ни реального смысла.              Он продолжает говорить о своем:              – Ей не требуется помощь нейрохирурга, Амелия. Пока не требуется, тебя позовут, если ты будешь необходима, а пока…              Амелия прерывает его, даже не в силах услышать и принять то, в чем он пытается её убедить:              – Мне просто надо посмотреть на неё, – шепчет она, словно это тайна. – Мне просто… Необходимо её увидеть.              И Амелия знает, что в этом нет ничего простого, в её жизни никогда не было ничего простого. Увидеть Монику живой – это не просто, знать, что она сейчас борется за жизнь – это не просто, и что совершенно точно не просто, так это понимать, что в том, что случилось с Моникой есть её собственная вина, потому что вселенная никогда не выполняло своих обещаний, когда дело касалось близких ей людей. Потому что разум играет с ней в безжалостную игру, выстукивая в ритме сердца обвинения и сразу после этого вынося смертельные приговоры.              – В шестой операционной, – отвечает Уинстон, всё еще находясь в настороженном режиме ожидания.              Амелия не двигается, она будто ведет внутри себя сокрушительный диалог, переживает тяжелую борьбу, мучительно долго умирает и вновь воскресает.              – Мне пойти с тобой? – Предпринимает слабую попытку.              Амелия молчит, она просто делает шаг, потом второй, пока не чувствует, как адреналин бежит по её венам и ноги не несут её вперед. Врачи и пациенты сливаются в невидимый фон, длинный коридор чуть шатается под ней и где-то позади неё слышится голос Уинстона, выкрикивающего её имя и просящего быть помедленнее.              Она останавливается у двери в операционную и только в этот момент к ней возвращаются будничные звуки, цвета и формы, мир снова приобретает привычный вид. Она теребит пальцами ткань чёрного пальто, пытаясь снять напряжение, но дрожь не проходит. Каждое движение искрит болью. Голоса в голове стихают, пусть и не позволяют облегченно выдохнуть.              Она не решается поднять голову и посмотреть в чертово стекло, за которым слышит голоса.              Артериальное давление 60 на 30! Пульс 140! Давление падает.              В глазах непереносимо жжет, она несколько раз отрицательно мотает головой, пытаясь отогнать слабость, сосредоточиться на том, что имеет значение, потому что за этой дверью происходит что-то реальное, что-то имеющее значение. Уинстон кладет ладонь ей на спину, но Амелия отшатывается, ненавидя собственное сердце за боль, такую отчаянную, несвоевременную, никому сейчас ненужную.              Голос матери в голове внезапно перебивает собственный обвиняющий:              «Мир не крутится вокруг тебя и твоих чувств, Амелия».              – Нет, не надо, я в порядке, – достаточно громко произносит Амелия. – Как, чёрт возьми, всё может настолько измениться за такое короткое время? Мы говорили с ней всего пару часов назад. Она прислала рассерженный смайлик, из-за того, что я забыла выслать ей анализы пациента, а затем… А затем она прислала что-то глупое и смешное и я даже не успела ответить. Я просто… Я даже не открыла это сообщение, она вызвала у меня улыбку, и я отключила телефон, сосредоточившись на чем-то другом, – вина не даёт сделать полноценный вдох, к горлу подступает тошнота, но она всё ещё звучит твердо и уверенно, словно собственные слова не разбивают её изнутри совершенно неуместно. – Я даже не ответила ей. Я думала у меня есть время, а теперь… Теперь она там, а я даже не могу ей помочь, – дыхание учащается и грудь начинает вздыматься слишком быстро, слишком высоко.              Уинстон больше не предпринимает попыток коснуться, он лишь приближается, что сказать слова, которые Амелии стоит услышать:       – Мы не может предугадать будущее. И в случившемся нет твоей вины.              Но Амелия не слышит в этом правды, внутри себя она вновь выносит себе приговор, на этот раз окончательный:              – Нет. Этот баллон и этот взрыв, они предназначались мне. Он был там из-за меня, я знала об этом, и я была спасена, а она нет. Это происходит каждый раз, я спасаюсь, я остаюсь жить, а они… – ей не хватает сил закончить предложение. – Нет, я могла. Я могла её спасти, я могла хотя бы предупредить, быть рядом.              Уинстона пугает ход мыслей Амелии, он впервые оказывается настолько близко к чьей-то личной пропасти, впервые в жизни он наблюдает за поражающей своей силой виной, способной превратиться в смертельную, зияющую дыру. Он думает о том, что это не мысли, возникающие за одно мгновение, после одной единственной ошибки или неудачного стечения обстоятельств. Это вина, копившаяся годами, изредка покрывающаяся толстым слоем пыли, но всякий раз открывающаяся в самые неподходящие моменты, никогда до конца не исчезающая.              – Вчера на её лице был написан абсолютный ужас. Я не могу выбросить из головы этот взгляд, то, как она смотрела на меня, будто… Будто я значу для неё больше, чем… Думаю, это был первый раз, когда кто-то так на меня посмотрел не потому, что я напугала её своим поведением, а потому что она испугалась за меня. Я не могу выбросить это из головы. Она стояла в предоперационной и смотрела на меня так, будто я – всё.              Из операционной доносятся глухие голоса, теперь более спокойные:              Она стабильна, займитесь раной.              Уинстон кидает на неё быстрый взгляд, словно это должно её подбодрить, но жизнь научила Амелию не радоваться раньше времени. Она совершенно точно уверена, что если отпустит эту туго натянутую веревку из переживаний, неумелых молитв и боли, Моника потеряет поддержку, останется одна. Амелия знает, что это не имеет никакого смысла, знает, что в ней говорит синдром главного героя, но предпочитает заранее смириться, поверить в худшее каждой клеточкой сердца. Потому что надеяться на лучшее слишком опасно, слишком самонадеянно. Вселенной непременно захочется сбить её с ног.              Амелия, всё ещё задерживая дыхание, вскидывает голову к небу.              Не делай этого. Не смей этого делать со мной, с ней, не сейчас, не снова.              – Знаешь, что мне больше всего в ней нравилось? Она с первого дня говорила со мной как с человеком, а не как с бомбой, которая может взорваться. Она просто… Она просто была собой и видела меня такой, какая я есть сейчас. Она не знала о Дереке, не знала о наркотиках и о том, что было в прошлом. Для неё я была просто Амелией, талантливым нейрохирургом, кем-то, кто равен ей и перед кем не надо взвешивать каждое сказанное слово. Не говорить о наркотиках, не говорить о мертвых детях, не говорить о Дереке, – Амелия наконец выдыхает.              Груз невыносимо тяжелых мыслей перестает давить на плечи, она расправляет грудную клетку, восстанавливает дыхание, снова и снова сбивающееся от переживаний.              – И еще… Я столько раз её успокаивала, впервые в жизни мне удавалось держать собственные эмоции под контролем ради… Ради спокойствия кого-то другого. В последний раз она поблагодарила меня за то, что я была рядом, когда она запаниковала и… Когда я усмехнулась и ответила, что это иронично, она даже не поняла, о чем я вообще говорю.              Сердце Амелии сжимается в груди, как будто оно только что столкнулось с чем-то твёрдым и невидимым. Теперь её взгляд прикован к двери, разделяющей её с кем-то, кто слишком важен для неё, чтобы пережить эту потерю. На мгновение весь фоновый шум в коридоре превращается в статику, Амелия облизывает губы, будто решаясь на прыжок и слова выбираются наружу, царапая горло, нёбо и язык раньше, чем Амелия успевает остановить себя.              – Я даже не успела сказать, что люблю её, – при любых других обстоятельствах она бы пожалела о сказанном, но сейчас… Сейчас слова звучат естественно, так, как надо и Амелия жалеет лишь об одном – о том, что не сказала их раньше. – Пока она была здесь. Я должна была… я должна была сказать ей…              Уинстон не выглядит шокированным или хотя бы удивленным, возможно, он и не предполагает, что Амелия говорит не о симпатии, не о том, что «Моника ей нравилась», потому что она такая горячая, смешная и всё такое. Амелия имеет в виду что-то более глубокое, незаметное окружающим, что-то, что стоит оберегать и хранить, потому что жизнь не всегда так благосклонна, чтобы делиться людьми, подобными Монике.              – Я думала, что нашла её и поэтому… Просто ждала. Не знаю чего. Подходящего момента, лучших обстоятельств. Чтобы остановить бег, посмотреть в глаза и сказать.              – Сказать что?              Амелия низко опускает голову и собственный ответ теряется в складках свитера:              – Что она нужна мне. Что… Мне с ней спокойно, хорошо, с ней так, как надо. И ей не нужно ничего делать, чтобы вызвать у меня улыбку.              Теперь Уинстон замирает, не в силах оторвать взгляд от её профиля. Когда он наконец решается ответить, его голос звучит недоверчиво, Амелии кажется, что она даже слышит извинение:              – Я не знал, что у вас всё… Всё настолько…              – Нет, между нами ничего не было. Я не хотела спешить, не хотела ставить её в неловкое положение всем этим. Впервые мне было достаточно того, что кто-то просто… Существует, – тело Амелии дрожит. – Мне было достаточно того, что она дышит, улыбается, изредка делит со мной лабораторию, а затем вечером возвращается домой, ужинает спит. Понимаешь? Я не надеялась, я просто знала, что в какой-то момент всё встанет на свои места и мы начнет заниматься теми же самыми вещами, но вместе, – в глазах снова щиплет и она быстро прижимает ладони, сжатые в кулаки, к векам, чувствуя, как слёзы собираются в уголках глаз.              Уинстон глубоко вздыхает, делает шаг вперед, но Амелия отступает, практически отшатывается, не желая делить хоть с кем-то то, что переживает внутри себя. Она поднимает руки в капитулирующем жесте:              – Я в порядке. Я в порядке.              И она повторяет эти слова снова и снова, пока не начинает в них верить, пока Уинстон не оставляет её одну, пока Мередит не находит её, сидящей на прохладном полу рядом с операционной, пока она не помогает ей подняться и не отвозит домой.              – Ты в порядке? – Спрашивает Мередит, вытаскивая из микроволновки суп быстрого приготовления.              – Да, в полном. Просто баллон, он оказался в операционной из-за меня, я не могу перерастать об этом думать. И Линк, доктор Белтран, медсестры, они пострадали по моей, пусть и непреднамеренной, вине.              Мередит выгибает бровь:              – Амелия, – строго начинает она, склонив голову вбок, – ты знаешь, что ничего из этого не имеет к тебе никакого отношения.              – Да, я просто… – Амелия отмахивается, а чертово «просто» остается на языке.              Мередит, удовлетворенная ответом, уходит, а Амелия остается наедине с собой в тишине съемной квартиры, где никогда не включается верхний свет. Амелия думает о Монике сидя за небольшим кухонным столом в гостиной, пытаясь проглотить ужин, оставленный Мередит, она думает о Монике, когда бесцельно смотрит в стену, запустив пальцы в темные волосы, думает о Монике в душе, пытаясь смыть переживания горячей водой, и там же страх накрывает её с головой.              Её тело мелко дрожит от перенапряжения, ноги перестают удерживать вес тела, и Амелия медленно опускается на кафельную плитку, подтягивая к себе колени. Она прижимается к ним подбородком, потом щекой, пока вода над её головой дребезжит, заглушая шумом её собственные мысли. Горло болезненно сжимается, уголки губ подрагивают, но слёз нет, впервые она не способна громко и импульсивно зарыдать, чтобы вытолкать из себя боль.              Она знает, как звучит отчаяние. И сейчас внутри неё не грусть. Не гнев.              Эти эмоции громкие. Они рвутся, обжигают и кричат. Грусть можно выплакать. Гнев можно прокричать, выбить из себя. Несмотря на всю тяжесть этих чувств, они всё же означают, что внутри что-то осталось, что искра жизни, надежда на лучший исход всё ещё бьётся.              Но это?       Это совсем другое дело.       Здесь тише. Здесь опаснее.              Это близко к тому месту, о котором её годами предупреждали в клубе анонимных алкоголиков.              Амелия стонет, чтобы снять спазм в районе шеи, прижимает подрагивающие ладони к лицу, всхлипывает, но не знает, это слезы, наконец, катятся по щекам или душевая вода.              В какой-то момент Амелии хочется набрать номер Мередит, признаться ей, что ничего, черт возьми, не в порядке, но внутренний голос переубеждает её. В мире нормальных людей никто не впадает в состояние, в котором она сама сейчас находится, только потому что кто-то, к кому они испытывали симпатию, попадает в больницу.       Амелия не может перестать думать, даже когда голая и всё ещё мокрая забирается в холодную постель и накрывается с головой тяжелым одеялом. Тепло не приходит, и она по привычке начинает представлять, будто её не существует, а значит ничего из этого кошмара не случается.              Ночь тянется медленно, но сон не желает приходить, как и не желает забирать у неё частичку боли.              Она переворачивается на спину на широкой кровати, в которой нет любви, глаза горят, а в горле стоит комок невыплаканного горя. Потолок смотрит на неё пустым и бесчувственным взглядом.       Амелия прижимает ладонь к груди, словно пытаясь удержать своё сердце. Но оно уже распадается на части, оплакивая то, чего так и не удалось коснуться.              Телефон под её телом вибрирует. Амелия судорожно приподнимается, попадает на кнопку включения лишь с третьей попытки, её пальцы дрожат, зависая над экраном, дыхание учащается, перед глазами всё плывёт.              Мир сужается до невыносимой тяжести в груди, давления, от которого, кажется, вот-вот треснут рёбра.              Короткое сообщение от Уинстона, оставшегося дежурить.              Она очнулась, если тебе это важно.                            Амелия не помнит, как, чёрт возьми, она добралась до больницы: как вышла из квартиры, закрыла ли она за собой дверь, надела ли белье под потертую футболку, бежала ли она или летела, успела ли надеть обувь, носки, остановилась ли на каком-нибудь светофоре.              Ночь стирает границы, Амелия жадно глотает свежий воздух, шагает быстро, подгоняет саму себя, кусает губы, нетерпеливо и нервно теребит ремешок куртки.              К тому времени, как она добирается до больницы, в груди у неё всё пылает. Её ботинки громко и быстро стучат по асфальту, ладони мокры от пота, дыхание прерывистое. Охранник в вестибюле едва успевает её узнать, как она уже вбегает внутрь, а влажные волосы холодят шею.              Амелия несётся по коридору, мимо стойки регистрации, зала ожидания, вверх по лестнице, перешагивая сразу по две ступени, кончиками пальцев касаясь больничных стен, которые кажутся слишком безупречными для места, скрывающего столько боли.              Но когда она оказывается достаточно близко к отделению интенсивной терапии, адреналин покидает её.              Амелия делает шаг к палате, сжав ладони в замок, будто это может защитить её сердце, и облегченно выдыхает, когда дверь оказывается слегка приоткрытой.              Писк мониторов, капельницы и перевязанные раны. И она. У Моники закрыты глаза, грудь её медленно вздымается, а лицо, покрытое мелкими порезами и синяками, выглядит умиротворенным.              Амелия не хочет её будить, но слишком громко выдыхает, когда облегчение накатывает на неё, освобождая мышцы от невыносимого напряжение. Вся тяжесть мира, которую она несла последние несколько часов сваливается с плеч и остаётся лежать у её ног, не давая сделать шагу. Амелия думает, что в этих обломках есть и части неё самой, но это не имеет значения. Не сейчас, когда её пальцы могут ощутить под собой тепло живого тела.              Моника открывает глаза, Моника хмурится, Моника встречается с ней взглядом и её медово-карие внезапно растапливают что-то, до этого момента устойчивое, внутри Амелии. Это вдруг делает её слабой, почти немощной, это отнимает силы и возможность сказать хоть что-то.              Шаг за шагом ноги несут её вперёд. Горло сжимается от тяжести всего того, что она не может сказать. Пока нет.              – Эй, – неловко поднимает ладонь Амелия в приветственном жесте, ей хочется ободряюще улыбнуться, но едва ли у неё выходит.       – Шепард, – отвечает Моника и, хоть голос её всё ещё слаб, Амелия безошибочно узнаёт привычные нотки: мягкое поддразнивание, саркастичность и что-то ещё, чему Амелия не может дать названия.              Взгляд Моники сначала задерживается на её лице, обеспокоенном, уставшем и взволнованном, затем она медленно осматривает весь её лихорадочный вид и внезапно она усмехается. Этот звук такой будничный, беззаботный, будто ничего не произошло, но болезненное выражение лица, появившееся сразу после смешка, напоминает Амелии, что это не её личный кошмар. Моника шипит, хотя слабая, снисходительная улыбка не исчезает.              – Всё в порядке? – спрашивает она и Амелия опускает взгляд на собственные ботинки, домашние шорты и растянутую футболку, поверх которых она в спешке набросила куртку.              В какой-то степени это неловко, что она снова в центре внимания, после того, что Монике пришлось пережить, к тому же, Амелия знает, что выглядит нелепо и хаотично, но… Это правильно. Это так, как и должно быть.              – Прости, – зачем-то говорит Амелия, заправив волосы за уши, – я должна была задать этот вопрос первой.              Моника снова слабо смеётся, придерживая ладонь в районе живота. Она снова шипит от внезапной боли и Амелия делает два быстрых шага вперед, выставив руки вперёд. Ей приходится остановить себя.              – Не смейся, – почти умоляет она.              Моника бросает на неё быстрый взгляд:              – Не смеши меня, – парирует она, продолжая быть сильной даже сейчас. – О, ты бы видела своё лицо. Если бы я не знала тебя, я бы решила, что ты впервые видишь травму.              Амелия облизывает губы. Она хочет присесть на край больничной койки, просто чтобы быть ближе, но продолжает стоять на ногах, неловко переминаясь с одной на другую и не зная, куда деть руки.              – Как ты? – Быстро и глухо спрашивает она, будто всего пару часов назад от ответа не зависело её собственное благополучие.              – Вполне терпимо. Спасибо за то, что так скоро оказалась на месте, чтобы спросить меня об этом.              Амелия моргает:              – Прости, мне не стоило, – начинает она.              – Черт возьми, Шепард, за что ты постоянно извиняешься? – Внезапно спрашивает Моника и её тон, прозвучавший на октаву ниже, заставляет Амелию вскинуть брови от непонимания.              Амелия не знает, что ответить, поэтому делает то, что умеет – идет на поводу у эмоций, выпаливает первое, что приходит в голову, то, что вертится на языке:              – Я думала, я никогда больше тебя не увижу.              Мир за пределами палаты, кажется, замирает. Грудь Амелии быстро вздымается, а внутри поселяется тревожное, но теплое чувство. Что-то вроде победы и поражения одновременно.              Моника моргает, и выглядит так словно хочет переспросить, что она только что сказала.              – Шепард, тебе так просто от меня не избавиться.              – Нет, ты чуть не умерла.              – Да, отстой, а парковочные места всё ещё забиты. Так что не списывай меня со счетов. Ты ещё не ответила за тот случай, – Моника выглядит слишком серьёзной, она щурит глаза и показывает на Амелию пальцем.              И… Амелия внезапно смеётся, отчаянно и скрипуче, будто смех царапает ей горло. Что-то большое и опасное продирается от живота к шее и внезапно она срывается. Слёзы обрушиваются на неё с сокрушительной силой и ей приходится прижать ладонь к подрагивающему от приступов рыданий животу.              – Прости, – повторяет она, согнувшись надвое, будто от неожиданной и сильной боли.              – Амелия, – теперь Моника выглядит встревоженной, она пытается приподняться, но боль приковывает её обратно к постели. Моника хмурится, неосознанно протянув ей раскрытую ладонь: «За что ты извиняешься, Амелия?».              Звучание собственного имени делает что-то необъяснимое с её сердцем. Амелия замолкает на полуслове и замирает. То, что казалось совершенно понятным и естественным сейчас начинает звучать в её голове невообразимо глупо. Она морщится, игнорируя протянутую руку помощи, и мотает головой, стирая слезы по-детски импульсивно, размазывая всё по лицу.              – Дай мне просто сказать это.              – Дать сказать что? Извиниться за то, что одна из наших пациенток сорвалась и протащила в операционную баллон с газом?              – Нет, я. Нет, – говорит еще раз Амелия, пытаясь упорядочить то, что вертится на языке и то, что терзало её последние часы. – Мой отец, он умер, то есть его убили. Его убили на моих глазах и это будто определило мою жизнь, поставило на неправильную траекторию. Господи, посмотри на меня, посмотри на то, как я реагирую на вещи. И это не просто так, потому что потом… Мой сын и Дерек и… Все, кто мне дорог, они все умирают. Я не говорю, что горе случается только со мной, нет, я знаю, это не так, но горе случается со мной постоянно, я теряю всех, кто мне дорог, всех, к кому я… К кому я что-то испытываю, к кому позволяю испытать что-то большее... – Она сглатывает, игнорируя крупные слезы, катящиеся по щекам. – Прости, мне не стоит сейчас говорить о себе, когда ты чуть не… Я просто не могу не думать о том, что всё это произошло из-за меня, по моей вине. Я не могу не думать о том, что ты была бы в безопасности, если бы я не…              – Если бы ты не? – Моника смотрит на неё внимательно и даже немного строго.              Амелия чувствует, как воздух в палате становится настолько густым, что его можно потрогать, пропустить сквозь пальцы.              – Если бы ты не была мне так дорога. Если бы я не думала, что единственная в кого я все ещё готова была быть влюблена – это ты.              Мать всегда говорила ей «имей терпение», но жизнь доказывает раз за разом, жестоко и беспощадно, что это не работает, поэтому сейчас, когда Моника замирает, Амелия даже не жалеет. Приступ заканчивается также неожиданно и быстро, как и начался, теперь Амелия лишь пытается выровнять дыхание.              – Прости, если это тебя шокирует или если я снова спешу, но я не жду от тебя ответа. Я просто… Ладно, это не просто. Я переживала за тебя, очень сильно и я хотела сказать тебе о том, что ты имеешь большое значение, ты умная, ты сильная и ты видишь во мне столько всего, чего я раньше не замечала. Ты делаешь меня лучше и мне с тобой так спокойно, как давно не было ни с кем другим. Мне нужно было сказать всё это, пока не стало слишком поздно.              Мир перед глазами вновь слегка расплывается от волнения, когда Амелия понимает, что только что призналась в чем-то большем, чем любовь.              Вместо слов Моника снова тянет к ней руку, которую Амелия не знает, как взять, поэтому она просто подходит вплотную к койке, не решаясь на прикосновение. Кончики её пальцев вытягиваются и, наконец, соприкасаются с чужой кожей, Моника быстро обхватывает их.              Амелия сжимается, словно готовясь к удару и задерживает взгляд на стене, чуть выше головы Моники, не в силах посмотреть ей в глаза. Но удара за этим не следует, Моника только лишь поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони Амелии, а затем пару раз крепко сжимает руку в своей. Это успокаивает, придаёт сил и возвращает способность дышать.              – Да, Амелия, – внезапно нарушает она тишину.              Амелия бросает изучать стену и заглядывает в медово-карие, в поисках ответа.       – Да что?              – Ты звала меня на свидание, я отвечаю «да».