Бред Луффи: Рыбка

Солнце на Архипелаге Сабаоди было ласковым и тёплым, не обжигающим, как в пустынях Алабасты, а согревающим. Воздух на склоне холма, неподалёку от «Санни», был густым и сладким от аромата мандаринов. Золотистые плоды горели, как маленькие солнца, среди изумрудной листвы. Нами, повязав на голову лёгкий платок, чтобы длинные волосы не мешались, аккуратно срезала спелые плоды и укладывала их в плетёную корзину. Это был её личный ритуал, её способ почувствовать связь с Белльмере, даже когда они бороздили Гранд Лайн. Уход за этими деревьями успокаивал, наводил на порядок не только в саду, но и в мыслях. Тишину нарушало лишь пение птиц и… ровное, громкое посапывание. Под мандариновым деревом, раскинувшись в тени, спал Луффи. Его соломенная шляпа сдвинута на нос, одна рука заброшена за голову, другая лежала на животе. Он пришёл сюда «помогать», что в его понимании означало «смотреть, как Нами работает, и ждать, когда можно будет съесть мандарин». Естественно, через пятнадцать минут его сморил сон, навеянный жужжанием пчёл и сладким запахом. Нами покачала головой, но на губах у неё играла улыбка. Она уже привыкла. Привыкла к его бесшабашности, к его простодушию, к этой поразительной способности быть абсолютно счастливым здесь и сейчас. Она уже собралась будить его, как вдруг Луффи пошевелился и что-то пробормотал. — …мясо… — было первое и вполне ожидаемое слово. Нами фыркнула. «Конечно, куда же без него». Но следующая фраза заставила её насторожиться. — …маленькая… — тихо и как-то даже задумчиво произнёс Луффи. — Рыбка… Навигатор приостановила работу, внимательно глядя на спящего капитана. Он не был в лихорадке, его лоб был прохладным. Это был просто сон. Глубокий, странный сон. — Рыжая рыбка… — снова пробормотал он, и на его лице появилось неподдельное беспокойство. — Не плачь. У Нами ёкнуло сердце. «Рыжая…» Она машинально провела рукой по своим рыжим волосам. Внезапно её плечо с татуировкой, которую она так ненавидела в детстве, покрылось мурашками. Это было необъяснимо, но какое-то внутреннее чутьё подсказывало ей, что он говорит о ней. Она медленно подошла и присела на корточки рядом, отложив корзину. Ей стало искренне любопытно. — Почему рыбка плачет, Луффи? — тихо спросила она, не ожидая ответа. — Сети… — его лицо исказилось гримасой недовольства, рука дёрнулась, будто он пытался что-то разорвать. — Противные, скользкие сети. Не пускают. «Сети…» Это слово отозвалось в её памяти эхом из прошлого. Воспоминания о той комнате, о татуировке, о чувстве безысходности, когда весь её мир был ограничен ненавистным соглашением с Арлонгом. Сети, из которых она не могла вырваться восемь долгих лет. — Кто не пускает? — прошептала она, чувствуя, как в горле застревает ком. — Большие… с зубами… — Луффи наморщил нос, словно от запаха рыбы. — Говорят, она их. А она не их. Она моя... Внезапно в его бред вплелась другая ниточка, знакомая и пугающая. Его брови сдвинулись, лицо исказилось в лёгкой гримасе отвращения. —И эта... страшная маска... — выдохнул он, и Нами похолодела. Нами замерла. Она ясно вспомнила тот ужас, когда Луффи, придумав как разыграть свою команду, надел ту зловещую маску. Он так натурально изображал одержимого или какого-то монстра, что она вместе с Чоппером вцепились друг в друга с диким визгом, а потом некоторое время не могли успокоиться, пока Нами не отчитала капитана, а после отобрала у того «аксессуар». Она больше не могла сдерживаться. Тихие слёзы потекли по её щекам, но это были слёзы счастья. Он, этот бестолковый, недалёкий и в чём-то гениальный капитан, видел самую суть её мечты. Не карты, не славу лучшего навигатора и картографа мира, а саму её свободу. Свободу плыть куда угодно, исследовать любой уголок мира и запечатлевать его. Он видел её не рабыней, не жертвой, не инструментом, а красивой, свободной рыбкой, для которой весь мир — это дом. И по пути он ещё и вселял ужас в глупые маски, которые могли её напугать. Но его слова были такими точными, такими… пронзительными. «Большие с зубами» — Арлонг и его рыболюди. «Она их» — её вынужденная сделка, её рабство. «А она не их. Она моя» — это был тот самый день, когда он снёс чертоги Арлонга, сжёг её старую жизнь дотла, вернул ей свободу и объявил своей накама. — Я ничья, идиот, — тихо сказала она ему, но в её голосе не было злости, только тёплая, разливающаяся по груди благодарность. Луффи, казалось, услышал её. Его лицо просветлело. Она посмотрела на его спящее, умиротворённое лицо. Теперь он улыбался своей обычной, широкой, глупой улыбкой. — Молодец, капитан, — выдохнула она. — Ты уже всё для этого сделал... Она осторожно поправила на нём соломенную шляпу, тот самый символ обещания и свободы, который объединял их всех. — Спи. И пусть тебе снится твой мясопад, — улыбнулась она сквозь слёзы. И словно в ответ на её слова, он облизнулся и сладко чмокнул губами. — М-м-м… А с неба… сосиски падают… — пробормотал он, и его рука снова дёрнулась, но на этот раз в захватывающем движении. — И холмы из ветчины… Нами фыркнула. Вот он, её капитан. Он мог увидеть самую суть её души, порвать сети её прошлого и в одном сне переключиться с возвышенной метафоры о свободе на свиные окорока. — Идиот, — сказала она уже беззлобно, по-дружески. Она встала, отряхнула колени и взяла корзину. Пусть спит. Пусть себе бредит сосисками и ветчиной. Она посмотрела на бескрайний океан, сиявший на горизонте, и почувствовала, как на душе становится светло и спокойно. Она была свободной рыбкой. А у её капитана, того, кто подарил ей этот океан, сейчас был свой мясной рай. И в этом был свой, странный и идеальный, порядок вещей. Она ещё раз улыбнулась и пошла прочь, оставив Луффи досматривать его сладкий сон под тенью мандариновых деревьев, где в его мире уже начинался мясопад.