По-человечески

      — Девчонка Марата в окно сиганула.       Валера выдыхает дым в открытую форточку, откуда несёт холодом и улицей. Мороз давно разрисовал узорами стекло, а снег лежал на земле города тяжелым одеялом. Зима должна была близиться к логическому завершению, ведь на дворе февраль, но суровые «минус тридцать» ртутного столба совсем не желали отступать такой желанной для жителей Казани весны.       — О Господи…       Девушка, сидящая на обшарпанной табуретке небольшой кухни, вдруг выронила из рук ложку, что еще секунду назад держала в руке. Та с грохотом упала в тарелку с горячим гороховым супом, заставляя содержимое слегка выплеснуться на стол. Диана прикрыла рот рукой и уставилась на парня напротив. Тот крепче сжал пальцами фильтр сигареты.       — Это та самая, которую пацан из Дом Бытовских… — она осеклась, поджимая губы, не в силах подобрать слова.       — Мгм — Турбо пробурчал что-то несвязное, не отрывая глаз от окна.       — Боже мой, Валер… Марат же наверное с ума сходит!       Парень резко развернулся, потушил сигарету о пепельницу и грохнулся на табуретку рядом с девушкой, заглядывая в её тёмные, почти чёрные глаза, полные ужаса.       — Он и должен сходить. Девка то вафлерша была. Кто ж на неё посмотрел бы после такого? С такой ходить — себя не уважать. Да и тех, кого братанами зовёшь.       Валера сидел, отбивая ритм по столу мозолистыми пальцами. Тиканье часов разбавляло повисшую тишину. Девушка, что пыталась переварить полученную информацию, глазела на парня с каким-то отчуждением. Словно поняла для себя что-то такое, что не позволяло взглянуть на него с пониманием. Ну не укладывалось в голове как её мужчина на полном серьезе про какую-то «испорченность» мелет, про братву, когда девка, что сердце группировщику отдала, молодая то девка совсем, лежит теперь там. Холодная и бездыханная, в сырой, промерзлой земле. Девушка дёрнула плечами, отгоняя страшные образы перед глазами.       Диана поправила темные волосы, собранные в низкий хвост и встала, чтобы поставить на плиту чайник. Есть больше не хотелось, и она вылила содержимое тарелки обратно в кастрюлю. Она запахнула кардиган плотнее, словно желая закутаться от суровой реальности.       — Это по понятиям, Диан, — Валера тяжело выдохнул, «умывая» лицо руками.       Она не хотела. Не хотела раздувать конфликт из ситуации, что её в общем-то не касалась. Это не её мужчина был отшит из группировки, что давало какое-никакое преимущество среди таких же уличных бандитов, и не она стала жертвой мерзких, грязных рук насильника, и уж тем более не она решилась на самый отчаянный поступок, не сумев справиться с болью. Диана не знала Айгуль Ахмерову лично. Она не видела её ни до ни после инцидента. Но еще в ту ночь, когда Валера пришел побитый, в синяках и с безумным взглядом, сообщив, что произошёл замес с другой группировкой, в результате которого лишилась чести юная школьница, внутри Дианы словно что-то замерло. Замерло, погибло, завяло — что угодно, как ни назови, суть одна: девушка тихо расплакалась, обнимая себя за плечи, словно примеряя на себя состояние девчонки.       Вот и сейчас, узнав такое от Валеры, кровь в жилах застыла и сердце словно перестало качать кровь, заставляя конечности похолодеть, а губы сделаться бледнее смерти. Диана запустила руки в волосы и одинокая, горячая слеза коснулась её щеки.       — По каким таким понятия? — её голос дрогнул. — По вашим, уличным? По которым девчонка после такого ужаса не человек вовсе? Ты хоть представляешь какого это?!       Валера закрыл глаза, откидываясь спиной на стенку холодильника. Будто не слышал, как дрожит голос девушки и не видел, как трясутся бледные руки.       — Она же школьница совсем! Ребёнок, мать твою. Турбо встал, снова подходя к окну. Достал из пачки новую сигарету, но рука дрогнула и та упала на пол. Он выругался, но поднимать не стал. Парень упёрся руками в подоконник, на что тот жалобно скрипнул.       — Ты ни хрена не понимаешь в наших делах, милая.Такой у нас уклад. Нарушишь раз — и всё, уважения к тебе ноль. Марат должен был её бросить сразу. А он… в помазки заделался. За это дерьмо его и попёрли. Справедливо, – выплюнул Валера, не поднимая глаз на Диану.       Турбо, казалось, говорил заученные фразы, к котором привык в детства. Он слышал это старших, от суперов в своё время. Но сегодня они казались ему пустыми, как выеденное яйцо. В памяти всплыло лицо Марата в день, когда его отшили. Искаженное яростью и дикой болью. И тогда Валере казалось, что он прав, что так и должно быть. И из его рта вырывались самые поганые слова, которые как он думал, имеют смысл, ведь это улица и так принято. Сейчас же он стоял, спиной почти физически ощущая напряженность девушки сзади и уже не понимал: где его правда.       Диана молчала так долго, что он уже решил, что разговор окончен. Но вдруг она тихо, но очень четко спросила:       —А будь я на ее месте… что бы ты сказал?       Воздух вдруг будто выкачали из комнаты. Турбо замер, сжав кулаки. Он обернулся и увидел, что она смотрит на него прямо, не отрываясь, а по ее щекам молча текут слезы. Вопрос повис между ними тяжким грузом. Что бы он сказал? Что «так надо»? Что «понятия есть понятия»? Что она для него лишь «испорченная вещь»? Валера прикрыл рот рукой, буравя глазами потертый линолеум кухни.       Весь его «устав», что так нарочито строился годами, вся правда за которую парень держался, вдруг рассыпалась в прах перед этим тихим вопросом. Горло сдавил спазм. Он не нашел ничего. Ни единого, мать его, слова. Только пустота и жгучий стыд. Валера не нашёл ничего что могло бы объяснить ей, почему пусть даже гипотетическая боль его любимого человека, должна быть меньше, чем эти дурацкие «понятия», придуманные такими же идиотами, как он сам.       С этого вечера между ними встала невидимая стена. Турбо пытался жить по-старому: участвовал в разборках, «делал дела» с оставшимися пацанами из «Универсама», курил в подворотне. Но его уже не радовала власть, которую он имел над младшими шкетами, и не грела мысль о том, что теперь, после ухода Адидаса и изгнания Марата, он — одна из главных фигур в их районе. Зима всё спрашивал его что же случилось, на что парень отмахивался, мол, не твоё дело, не бери в голову. А сам засыпал с лицом Айгуль перед сном, и просыпался от кошмаров, где вместо неё, вместо девочки Марата — его Диана. Его нежная, добрая Диана, что принимала близко к сердцу даже смерть мышей от лап уличных котов.       Он видел её всё реже. Она по-прежнему могла прийти к нему, принести еды, если узнавала, что он один и голодает, могла тихо сидеть рядом, когда он слушал «Кино» или «ДДТ» на кассетнике. Правда теперь в ее молчании теперь был немой укор. Иногда он ловил на себе ее взгляд и видел в нем не прежнюю нежность, а вопрос и...жалость. Словно её все время терзают мысли, что их отношения глупая ошибка, и нужно скорее бежать. На удивление это било больнее, чем любая драка. Валера не был из сентиментальных. Но видеть, как твоя любимая отдаляется и немочь пересилить себя, дабы вернуть доверие, было действительно тяжело. И эта тяжесть с каждым днем Давида на грудь всё сильнее и сильнее.       Валера всё пытался доказать себе, что ему всё равно. Что ни одна баба не сможет заставить его чувствовать стыд и раскаяние, а уж тем более не заставит пойти против тех идеалов, что преследовали его всю сознательную жизнь. Пойти против братвы — вот, что казалось для Турбо самым мерзким предательством самого себя. Вот только вспоминая грустные, чёрные глаза его женщины, что дрожащим голосом вопрошала: «если бы это была я?», ему уже вовсе не хотелось держаться за призрачную мораль «пацаны мне всё и я всё пацанам».       Хотелось прижать дурочку ближе, шептать на ухо, что он всегда будет рядом и не дай Бог кто-то вроде Колика осмелится даже подумать в её сторону. Дошло до того, что он даже узнал через знакомых о состоянии Марата. Убедился, что руки на себя не наложил, и выдохнул.       Однажды поздно вечером, провожая Диану до дома — он всегда провожал ее через темные дворы, это было не обсуждаемо, — она остановилась у подъезда и произнесла, глядя в глаза:       —Я знаю, ты не хочешь это слышать, — сказала она с нотками неуверенности в голосе, словно долго раздумывала о том, стоит ли вновь поднимать эту тему, — но Марат пошел против всех не потому, что он слабый. А потому, что его чувства к ней оказались сильнее ваших правил. Может, в этом и есть настоящая, не пацанская, а человеческая правда?       Турбо ничего не ответил. Он лишь кивнул и, дождавшись, когда скрипнувшая дверь за ней закроется, пошел назад. Снег хрустел под ботинками, и город вокруг был таким же холодным и серым, как и мысли, крутящиеся в голове. Его мир, такой простой и понятный, дал трещину, и в эту трещину пробивался странный, неуместный свет, который мешал ему быть правильным пацаном. А быть кем-то другим он просто не умел.       Парень остановился, глядя на ночное небо без намёка на звёзды. Он выдохнул, выпуская пар изо рта. И в этот тихий, февральский вечер, Валера Туркин вдруг понял, что потерять эту женщину — хуже любой драки, хуже мысли, что может быть отшитым. Что мир делится лишь на живых и мертвых. На тех, кто способен чувствовать чужую боль как свою, и тех, кто прячет свою трусость за ебучими правилами.       Он стоял, запрокинув голову к беззвездному небу, а в ушах у него звенела тишина. Такая же, что наступает после выстрела. Как, например, во время стычки с другим рацоном. Только выстрелили в него из ствола. А пулей, пронзившей его сердце стала боль в голосе любимой женщины, парализуя хуже полной обоймы в позвоночник. Валера рвано выдохнул, затушив сигарету и сморгнул наступившие слезы.       Его честь, честь таких же «братков», которую он так яростно защищал, оказалась всего лишь пылью. А честь той девочки, что выбросилась из окна, и честь его Дианы, которая смотрела на него с жалостью, вот что было более чем реальным. Единственным, что имеет значение для Валеры Туркина на самом деле.       Он повернулся и медленно поплёлся в ту сторону, где жил Марат. Он не знал, что скажет. Попросит прощения? Слишком пафосно и поздно. Просто будет стоять. Молча. Если тот выйдет и набьет ему лицо, то Валера даже не пошевелится, чтобы защититься. Это будет правильно. Для него, для Дианы. Это будет по-человечески.