В ритме твоего сердца

Звон ключей, сорвавшийся с пальцев Чимина, эхом раскатился по пустому помещению. Пак Чимин замер на пороге спортзала, его ноздри вздрагивали от едкого, чужеродного запаха свежей краски. Он шагнул внутрь, и сердце его сжалось. Стена, прежде белая, как аскетичный холст, которая была его пространством для мысленных репетиций, была преображена. На ней, в буйстве черного, серебряного и кроваво-красного, жил его танец. Узнаваемый до боли силуэт в прыжке, окруженный вихрем линий, передающих бешеную скорость и страсть. Это был он. Его душа, выплеснутая на бетон без его разрешения. Гнев, холодный и острый, подкатил к горлу. Он потянулся к телефону, чтобы позвонить в охрану, но застыл с протянутой рукой. Его взгляд скользил по линиям, вчитывался в мазки. Это была не вандальная порча. Это было... по своему прекрасно. Шаги за спиной были такими же чужими, как и запах. Чимин медленно обернулся. В дверном проеме стоял Мин Юнги. Его светло-русые, почти песочные волосы были всклокочены, словно он только что провел по ним рукой в нервном жесте. В его длинных, уверенных пальцах был новый баллончик с краской. Его обычная, вызывающе-расслабленная поза была напускной — Чимин видел, как напряжена его шея и как быстро бьется пульс на его горле. Они молча смотрели друг на друга. Звук их дыхания казался оглушительным. — Ты следил за мной, — голос Чимина прозвучал тихо, но каждое слово было отточенным лезвием. Юнги фыркнул, отводя взгляд. Сделал шаг внутрь. —Я делал наброски. В голове. Потом не выдержал. Пришлось перенести на стену. — Ты использовал меня. Как объект. —Использовал? — Юнги рассмеялся, но смех вышел горьким. — Ты думаешь, я мог бы использовать молнию? Ею можно только восхищаться. Или бояться ее. Он приближался, и Чимин чувствовал, как с каждым его шагом воздух сгущается. Мурашки побежали по спине. Не от страха. От осознания чудовищной правды, которая висела между ними. — Почему? — выдохнул Чимин, чувствуя, как его профессиональная холодность дает трещину. — Мы даже не знакомы. Юнги остановился в паре шагов. От него пахло краской, ночным ветром и чем-то диким, чисто мужским. —Ты хочешь простое объяснение? — его голос упал до хриплого шепота. — Его нет. Когда ты танцуешь, у меня в груди сходит с ума что-то огромное и бешеное. Я должен был это выразить. Так что да. Я следил. Я рисовал. Потому что не мог остановиться. Он не просил прощения. Он делал признание. Чистил душу, выставляя напоказ свою одержимость. И Чимин понял. Его гнев, холодный и праведный, испарился. Его сменило острое, пьянящее и пугающее любопытство. Этот человек, весь такой шумный и яркий снаружи, внутри оказался таким же одержимым художником. Юнги протянул руку, указывая на граффити. —Видишь этот изгиб? Это тот момент, когда ты делаешь пируэт, но не заканчиваешь его, а будто падаешь. А здесь... — он перевел палец на красные брызги, — здесь, где ты, кажется, вот-вот сорвешься… я добавил тень от баскетбольного мяча. Просто чтобы посмотреть, как это будет выглядеть. Наше столкновение. Чимин обернулся, впервые действительно увидев рисунок. Это была не просто картинка. Это была расшифровка. Трактовка его танца глазами Мин Юнги. Когда он повернулся обратно, его лицо оказалось близко к лицу Юнги. Он чувствовал его тепло. — Ты сумасшедший, — прошептал Чимин, и в его голосе не было осуждения. Был шок. И начало диалога. — Знаю, — беззаботно ответил Юнги. Его взгляд, темный и бездонный, скользнул по лицу Чимина, задерживаясь на губах, но не опускаясь на них. Напряжение достигло пика, но никто не сделал движения. Чимин медленно покачал головой. —Мне нужно... подумать. И ты уйдешь. Сейчас. Юнги замер на секунду, затем кивнул. Он отступил к двери, его плечи были напряжены. —Ладно. Он вышел, оставив Чимина наедине с граффити и с гулкой тишиной, которая теперь была наполнена новым, тревожным смыслом. Война не началась. Но перемирие было хрупким, купленным ценой шокирующей откровенности. Чимин остался один в зале. Он снова посмотрел на стену. И впервые за долгое время он почувствовал, что его идеальный, контролируемый мир дал трещину. И сквозь нее пробивается что-то дикое, непонятное и невероятно живое.