Кошмар

Холодный ночной воздух яростно бил в оконные стекла, заставляя старые рамы судорожно вздрагивать и трещать, а примёрзшие листья — яростно хлестать по мокрому окну. Ужасная, пасмурная, пронизывающая холодом погода, с чёрными зеркалами луж на кривом асфальте и бесконечным барабанным стуком капель по подоконнику, — всё это оставалось где-то там, далеко за стенами тёплой, дышашей двушке в такой же как и другие пятиэташке. Согреваемое горячими батареями, теснилось скромное, но такое желанное тепло. И это осознание, что за стенами бушует настоящая стужа, и что всё могло бы быть несравнимо хуже, — мягко умиротворяло и усмиряло всякое желание ворчать о том, что в одной душной квартире собралось восемь тел. Сон удивительная штука. Для кого-то он тихая гавань, глубокая и спокойная, где сознание отдыхает в объятиях безмятежности. Для кого-то беспокойный путь, полный полуночных вздрагиваний и внезапных поворотов. А для кого-то…он становится царством кошмаров. Зонтик медленно дрейфовал в абсолютной черноте карточного мира, одинокий, потерянный. Его взгляд, полный тревожного ожидания, скользил по пустоте, но не находил ни единого знакомого силуэта, ни одного звука голоса. Его физическая оболочка исчезла, растворившись в этом сюрреальном пространстве, оставив лишь сущность — сияющую душу в её самой чистой форме. И эта форма, сверкающая сапфировым сиянием, была для него настолько естественной, что на миг Зонтик даже почувствовал облегчение. Казалось, он вернулся в самую безопасную гавань, в свое истинное «я». Ведь, пока для всех карточный мир был клеткой, Зонтик считал его самым лучшим вариантом существования, который можно было представить бесплодному существу, что меняет свое лицо под хозяина. Но облегчение это было недолгим, хрупким, словно стеклышко под тяжелой поступью. Тишина здесь была не безмолвной. Она оглушала гулом мириад магических звезд, мерцающих в вышине. Их свет был тусклым, а их песня — монотонным, навязчивым и ужасающим гулом, который проникал прямо в самую душу, вытесняя все мысли, заставляя бесформенную массу сапфирного сияния дрожать в ее такте. Этот звук сводил с ума своей безостановочностью. Невольно захотелось услышать что угодно — знакомые перепалки, беззлобные ссоры, любой родной шум, — лишь бы заглушить этот всепоглощающий, леденящий душу гул. О котором он уже успел забыть. Зонтик сжался, в отчаянии прижав ладони к ушам, пытаясь хоть как-то отгородиться, создать барьер между своей хрупкой душой и этим безжалостным симфоническим хаосом вечности. Пустота кричала. Гул нарастал, вопреки отчаянным попыткам заглушить его. Он проникал сквозь ладони, становясь всё чётче и неумолимее. Отдельные звуки сливались в единый, оглушительный рокот, заполняющий собой всё. Вибрации в пустоте усиливались, становясь такими мощными, что сияющий силуэт начал резонировать с ними, будто струна. Тело света содрогалось, разрываясь на части, подчиняясь каждой вибрации. Оно превращалось в изломанную дорожку звука, выгибаясь жуткими, чёткими линиями. Холодное ядро эфирного силуэта затрепетало, порождая пронизывающий, безмолвный холод, который исходил изнутри. В этой кромешной тьме не было слышно ни единого собственного крика, ни звука — лишь мерзкий гул, от которого гудели и болели барабанные перепонки. Но где-то в глубине он слышал, как его беззвучный крик достигает самой души, разрывая её изнутри. Сапфировый эфирный силуэт, некогда такой целостный, не выдержал — надрывно дрогнул и порвался. Холодное ядро, средоточие его сущности, забилось в немом животном страхе, словно пойманная в ловушку птица. Тело Зонтика начало медленно и необратимо раскалываться. Первая трещина пронзила его светящуюся форму ослепительной молнией, хрустальным звоном возвестив о конце. Ещё одна — и вот уже паутина изломов поползла вверх, сопровождаемая леденящим душу сухим треском, похожим на ломаемый лёд под звёздным небом. Каждый новый излом отзывался эхом в безмолвной пустоте, отмечая шаги неминуемого распада. Трещины, подобно паутине из хрустального стекла, ползли вверх, добираясь до самой сути. И в какой-то миг, с тихим хрустом, что отозвался горечью в самой душе, они достигли его глаз. Яркое сияние сапфирового силуэта погасло, сменившись полной, абсолютной темнотой, которая тут же поглотила его. Тишина. Ужастно гнетящая тишина. Оглушительный гул исчез, растворившись вместе с последним отзвуком ломающейся формы. Зонтик больше ничего не видел. Но сквозь толщу сна он слышал — слышал собственное прерывистое, тревожное дыхание. Осознание того, что это всего лишь сон, было ярким и острым, как лезвие, но паника, тяжелым камнем лежащая на груди, парализовала волю. Он не мог пошевелиться, не мог вскрикнуть, не мог заставить себя открыть глаза и разорвать эти путы. «Проснись!» — молило его существо, готовое на все, лишь бы этот кошмар закончился. В кромешной тьме перед его внутренним взором мелькнул обрывок сюрреалистичного изображения, словно страница из безумного комикса. Рука Зонтика, двигаясь сквозь вату сна, инстинктивно сжала край одеяла в реальном мире. Еще один обрывок картины возник в сознании. А затем они понеслись чередой, приближаясь стремительно, вспышками ослепительного света, от которого даже зажмуренные глаза жгло невыносимой болью. Сон разжал свою хватку, и Зонтика резко выбросило в реальность. Он вскочил с места, инстинктивно прижав ладонь ко рту, чтобы заглушить вырывающийся крик. Тишина комнаты, нарушаемая лишь ровным дыханием спящих соседей, показалась ему хрупкой и обманчивой. Тревожное дыхание билось в его легких птицей в клетке, а в ушах стоял оглушительный гул собственного сердца, готового разорваться от остатков страха. Он безуспешно пытался сдержать тихий, жалобный скул, который прерывался короткими, задыхающимися вздохами. Тело само скрючилось в комок, ища защиты. Он уткнулся головой в прохладную ткань спальника, и тот громко зашуршал, будто упрекая его в этой беспомощности. Пара предательских капель скатилась по щекам и упала на нейлон, издав тихий, но отчетливый звук. «Тише, нужно быть тише», — твердил он себе мысленно, но заглушить подкатывающую к горлу истерику было невыносимо тяжело. И хотя кошмары посещали его с пугающей регулярностью, он так и не смог к ним привыкнуть. Эти образы одиночества в абсолютной пустоте, эти сюрреалистичные картины в конце, состоящие лишь из линий и точек, которые складывались в нечто невыразимо пугающее, — они не отпускали, каждый раз оставляя после себя ледяной ожог паники. Зонтик чувствовал, как дрожит его гортань, сжимаемая подступившим к горлу комом. Глазницы налились жаром, кожа под ними воспалилась и саднила от разъедающих солёных следов. Ещё несколько капель, тяжёлых и горячих, с тихим стуком упали на шершавый нейлон спальника. Он медленно, почти с усилием, убрал ладонь ото рта, позволяя себе наконец сделать глубокий, прерывистый вдох. Воздух больше не рвался из лёгких спазмом, дыхание понемногу выравнивалось, успокаивая бешеный ритм сердца. Но тело не желало слушаться — пальцы судорожно вздрагивали, а руки продолжали мелко и назойливо трястись, будто всё ещё отдаваясь эхом пережитого ужаса. Затуманенный остатками сна и слез взгляд, тревожно скользнул в сторону спящих соседей. На мгновение сердце ёкнуло от нового страха — а не разбудил ли он кого своим метанием? Но в густой темноте, сквозь которую он смутно различал лишь очертания, царил покой. Тишину нарушало лишь ровное, размеренное дыхание остальных, убедительно говорящее о глубоком сне. Зонтик облегчённо выдохнул, и напряжение в плечах ослабло ровно настолько, чтобы он смог поднять голову. Но пальцы, будто живые существа, помнящие ужас, всё ещё судорожно впивались в ткань спальника, сжимая нейлон в плотных комках, не желая отпускать последнюю связь с реальностью. «Просто кошмар», — лениво и бесстрастно пронеслось в его сознании, словно эхо из другого измерения. Он пытался подчинить этой простой мысли непослушное тело — унять предательскую дрожь в руках и нервные подёргивания, выходившие мелкими судорогами по спине. Ощущение измождения от таких приступов копилось неделями, превратившись в фоновую, вялотекущую усталость. Она въелась в него так глубоко, что даже соседи по душной комнате замечали: Зонтик стал нервным, взвинченным — и это заметно даже на его фоне. Он медленно опустился на подушку, но веки так и остались разомкнуты. Закрыть их было выше его сил — животный страх сковал душу стальными тисками. Даже здесь, в переполненной комнате, он чувствовал себя уязвимым и беззащитным, будто тонкая плёнка реальности вот-вот порвётся. Его преследовала детская, но неотступная мысль: стоит лишь ему зажмуриться — и всё исчезнет. А на смену придёт родное, но безжалостное карточное небытие, от которого его сияющая оболочка будет трещать по швам снова, снова и снова. Его взгляд, всё ещё отуманенный страхом, невольно скользнул в сторону спящих соседей. Они были здесь. Он не один. Зонтик отлично это понимал разумом. Но принять, прочувствовать, что его земное, хрупкое тело под защитой, — на это у него не хватало сил. Оно по-прежнему цепенело в одиночку, под колючим одеялом всепоглощающего ужаса. Тихий, сломленный выдох сорвался с его губ. О сне не могло быть и речи. Какое-то время он ворочался с боку на бок, пытаясь обмануть собственное сознание, но разум, раскаленный докрасна от пережитого ужаса, не желал утихать. Он цеплялся за каждую тревожную мысль, не желая отпускать свою жертву. Зонтик сглотнул горький комок, подступивший к горлу, и, превозмогая дрожь в ослабевших конечностях, поднялся. Один он явно не справлялся…однако смущение, стыдливая робость от собственного желания прижаться к кому-то из соседей и животный страх быть осмеянным оказались сильнее простой, детской потребности в утешении. Медленно, словно лунатик, он поднялся со спальника, прижимая к груди подушку как щит, и на цыпочках, затаив дыхание, начал обходить диван. Его взгляд, полный немой мольбы и стыда, был упрямо устремлен в стену — лишь бы никто не увидел этого ночного унижения. Туда, где на матрасе спал тот, кто в эту отчаянную минуту казался единственным возможным якорем спасения в бушующем море его ночных кошмаров. Куромаку спал с тем невозмутимым спокойствием, которое, казалось, отрицало само понятие страха. Его бледное лицо в лунном свете напоминало отполированную мраморную статую — ни единой морщинки беспокойства, ни тени внутренней бури. Если кошмары и посещали его, то не оставляли и следа, словно сон был для него лишь биологической функцией, сухим процессом восстановления нейронов, а не царством видений или уязвимости. С замиранием сердца Зонтик опустился на пол напротив матраса. Движение было робким, почти призрачным. Он с ужасом смотрел на свою собственную руку, которая, будто против его воли, потянулась и легким, неуверенным прикосновением коснулась плеча Куромаку, мягко раскачивая его. — К-куромаку… — его голос сорвался в шепот, полный стыда и отчаяния. Реакция последовала мгновенно. Веки Куромаку напряглись, а затем медленно, тяжело поднялись, открывая взгляд, затуманенный глубоким сном и отсутствием закаленного стекла на глазах, но уже острый и восприимчивый. Зонтик тут же отдернул руку, будто обжегшись. — Прости… — прошептал он, и в тот же миг разум его будто отключился. Что он должен сказать? «Мне приснился страшный сон, и я не могу уснуть?» Звучало так по-детски, так жалко. «Можно я останусь с тобой?» — мысль, от которой кровь ударила в лицо от невыносимой неловкости. Осознание всей абсурдности и навязчивости его поступка накатило лишь сейчас, заставляя его почувствовать себя совершенно ничтожным. — Зонтик, — голос Куромаку прозвучал немного грубовато, с явной долей сонного раздражения. Он сел на матрас, и из его груди вырвался короткий, ярко выраженный вздох. — Что-то случилось? — Ну, я… как бы сказать… мне… кошмар приснился, — с каждым новым словом голос Зонтика стихал, почти растворяясь в воздухе от нарастающего стыда и неловкости. — Кошмары — это эволюционный механизм. Они подготавливают психику к потенциальным угрозам, проверяют работу мозга на основные инстинктов самосохранения. Бояться их нелогично. Это естественная реакция нейронных сетей, — устало и сухо констатировал Куромаку, его взгляд скользнул по фигуре Зонтика, который сидел, сгорбившись и сжимая в пальцах собственную подушку. Что-то холодное и отчуждённое в сердце Куромаку дрогнуло, едва заметно. — Я понимаю… но… просто… — сдавленно, почти беззвучно, выдохнул Зонтик, и в этих оборванных словах была вся бездна его одиночества перед лицом рационального, но такого безжалостного объяснения. — Просто… это уже долго продолжается и с каждый разом… — стараясь объяснить, Зонтик невольно сжался еще сильнее, будто пытаясь стать маленьким и незаметным. Его вся поза была немой мольбой: «Я не помешаю и просто буду рядом». Куромаку замер на мгновение, его аналитический ум, должно быть, взвешивал все «за» и «против», но в этот раз что-то перевесило. Он не стал ничего говорить. Лишь тихо выдохнул, и его рука откинула край одеяла, открывая рядом с собой полоску матраса, озаренную бледным светом. — Ложись, — прозвучало в тишине, и в этом простом слове внезапно оказалось столько спокойного понимания, что оно прозвучало тише любого шёпота и стало настоящим спасением. — Угу, — выдавил Зонтик, и в этом сдавленном звуке смешались неловкость, неверие в происходящее и глубокая, сокровенная радость. Он, стараясь быть как можно незаметнее, устроился на краю матраса, бережно положив подушку под голову. Движения его были осторожными, почти воздушными, будто он боялся, что любое неверное действие разрушит эту хрупкую магию. Куромаку лег следом, повернувшись на бок и одним спокойным, плавным движением накрыл его краем своего одеяла. Для него в этом жесте не было ни капли сомнения или неловкости, раз уж он дал свое согласие, значит не имеет ничего против, хотя этот жест в его понимании был весьма откровенным. Но для Зонтика это простое действие стало оглушительным. Прислушавшись, он услышал собственное учащенное сердцебиение, громко стучавшее в тишине, и почувствовал, как по щекам разливается горячая волна краски. Он резко, почти судорожно вздохнул, пытаясь заглушить смущение, которое, казалось, звенело в воздухе громче любого слова. — Ты сможешь уснуть так? — не открывая глаз, тихо спросил Куромаку. Он прекрасно чувствовал исходящее от Зонтика напряжение. — Д-да, я постараюсь… — чуть слышно прошептал Зонтик, судорожно сжимая в пальцах край одеяла. Он изо всех сил старался держаться на почтительном расстоянии, оставляя между их телами щель, в которую могла бы умещаться ладонь. Эта неестественная поза, продиктованная смущением, была неудобной и хрупкой. Куромаку, не глядя, видел это — точнее, чувствовал грудью, как тело рядом с ним вздрагивало от нервной дрожи, не дававшей мышцам расслабиться ни на секунду. Он тихо выдохнул. Так ничего не получится. Разумные доводы здесь были бессильны, а Зонтик в своей деликатности был до абсурда упрям. Тогда Куромаку поднял руку и мягко, но твердо положил её на спину Шестого, легким движением притянув его ближе. Расстояние, мучительно соблюдаемое Зонтиком, исчезло в одно мгновение. И теперь он кожей чувствовал бешеный, отчаянный ритм чужого сердца, отдававшийся прямо в его груди. — Твои произвольные движения, направленные на сохранение дистанции, обладают избыточной амплитудой и могут нарушить сон остальных, — его голос звучал ровно и тихо, как констатация факта, но с заметными нотками усталости. — Для оптимального отдыха тебе необходимо занять устойчивое и удобное положение относительно плоскости матраса. Рука Куромаку, лежавшая на спине Зонтика, не убралась. Наоборот, он поправил ею одеяло, запечатывая под ним клубок нервной дрожи, и оставил свою ладонь легким, но неоспоримым грузом. Зонтик сжался. Близость, тепло другого тела, проникающее сквозь тонкую ткань, были такими яркими и оглушительными, что ему казалось — он вот-вот разлетится на миллионы раскаленных от смущения осколков. — Хорошо… — это был едва слышный выдох капитуляции. Он поджал руки к груди, как щит. Но сквозь этот барьер он чувствовал, как спокойное, ровное тепло от тела Куромаку медленно перетекает в его ледяную кожу. А еще — запах. Чужой, ни на что не похожий, состоящий из чистого белья, кожи и чего-то неуловимого, что пахло… безопасностью. Он был настолько успокаивающим, что мелкая дрожь в мышцах Зонтика начала понемногу стихать, уступая место чему-то новому — робкой, невиданной смелости. И тогда, побуждаемый этой тихой отвагой, он позволил себе последнее, самое немыслимое движение. Его голова, будто сама собой, нашла углубление ключицы Куромаку, а рука осторожно обняла его за спину. Куромаку почувствовал, как непроизвольно поднимается одна его бровь. Это немыслимое, почти радикальное для Зонтика действие вызвало у него странное чувство — не раздражения, а смутного желания похвалить его за эту робкую смелость. Хотя, разумеется, он сомневался, надолго ли ее хватит. Он лишь глубже уткнулся в подушку, сосредоточившись на ощущениях: прерывистое, теплое дыхание на своей шее и легкое, почти невесомое сжатие ткани на спине. Дыхание вызывало мурашки, пробегавшие по коже короткими волнами. Неудобство? Да. Но — терпимое. Ради чего? Вероятно, ради того, чтобы наконец воцарился тот самый спокойный сон, о котором он говорил. Или, возможно, причина была глубже, и дело было в самом Шестом. Впрочем, одно другому не мешало. Дробное, вздрагивающее дыхание на его коже постепенно выравнивалось, становилось глубже и реже. Тело рядом тяжелело, обмякшее и безвольное, а рука на его спине наконец разжалась, знаменуя полную капитуляцию перед сном. Тепло, пульсировало в узком пространстве между их телами, наполняло комнату тем самым долгожданным спокойствием, которое смогло усмирить даже самое неспокойное сердце. Куромаку чуть отклонился назад, чтобы взглянуть на Зонтика сверху вниз, с безмолвной, аналитической проверкой: да, сон окончательно забрал его в свои владения. Лицо, еще недавно искаженное страхом, теперь было мягким и беззащитным. Припухшие от слез глаза говорили о долгожданном облегчении, мышцы расслаблены. Лишь брови, даже в забытьи сложенные домиком, — эта вечная тень легкой озабоченности на его лице, — безошибочно выдавали в нем того самого Зонтика, знакомого с ног до головы. Его дыхание было ровным и глубоким, сливаясь с тишиной комнаты. Уголок губ Куромаку непроизвольно дрогнул в легкой, почти невесомой ухмылке. Он осторожно, одним движением пальцев, поправил спутанные пряди волос на виске Зонтика, убирая их с лица, и снова притянул к себе этот, теперь уже затихший, комок былых нервов и трепета. Позволив ему и дальше оставаться рядом — тёплым, дышащим грузом доверия, вплоть до самого утра.