Не то

— И все-таки ты, Перов, трус, причем самый настоящий. Ты пытаешься чем-то гордиться, стараешься выглядеть таким важным и красивым, хотя выходит у тебя совсем наоборот. — Субботин сплюнул это как яд, видя, что Николай с каждым словом все сильнее зеленеет от злости. Их знакомство в гимназии не задалось еще с самого начала. Да и что могло было быть общего у пухлого, злобного Субботина и долговязого, ранимого Перова? Правильно — только взаимная вражда. Факт того, что Николай был старше на два года, никак не останавливал Пьера от издевок, даже наоборот: разве могло было быть нечто слаще, чем унижать старшего, при этом зная, что тот ни за что не даст отпор? Это и помогало поднимать его авторитет среди других гимназистов. Николай вдруг встал со своего места, да так, что заскрипел паркет, и оказался напротив Петра. Ухоженный, с выглаженной рубашечкой, которую ему наверняка с утра гладила старая бабушка, он отличался на фоне помятого Субботина, и тем не менее оставался на вид таким же хрупким. Перов старался стать больше, сильнее, хотя бы создать видимость того, что, в случае чего, себя в обиду просто так не даст… Хотя стоило ли даже пытаться? Кто как не Субботин знал, чего он стоит. — Меня хотя бы есть за что уважать! Я не состою из одной ненависти и насмешек. — взвизгнул он, для видимости даже топнув ногой, чтобы показаться более грозным. Но этот жест вызвал у Петра лишь приступ хриплого, стервятнического хохота. — Да, зато ты состоишь из карточных долгов и томных взглядов в сторону старших юношей. — парировал Субботин, скрестив руки на груди. Николай часто убегал из гимназии под покровом ночи, чтобы скрыться в ближайшем игральном доме и проиграть последние два рубля, отложенные бедной мамашей сыночку. А что про старших гимназистов? Так это давно не секрет. Уже каждый второй замечал странную привязанность Перова вечно следовать хвостиком за каким-нибудь юношей постарше, иногда даже за преподавателем. И возникал соответствующий вопрос — «а почему же не дамы?» Ответа на него никогда не было. Звонкий, болезненный шлепок оглушил молчаливую комнату, и Субботин отшатнулся от такой наглости, потирая покрасневшую щеку и с ужасом, перерастающим в ненависть, глядя на него. Дыхание сбилось у обоих: Перов едва мог поверить, что впервые смог поднять руку, и с неверием разглядывал оставшийся отпечаток собственной руки на чужом лице. — Ты… — взревел от злости Пьер, вцепившись сильными пальцами в накрахмаленный воротник Николая и прижав его к стене так, что клацнули зубы. Осознание ошибки пришло слишком поздно — Перов уже чувствовал на своем лице жаркое дыхание, и понимал, что если закричит, игнорируя риск потерять оставшиеся крупицы репутации, вряд ли к нему прибегут быстро. — Ты забываешься, Перов. — Меня хотя бы есть за что любить! — отчаянно прошипел он и болезненно зажмурился до белых пятен перед глазами. Все равно терять нечего, так уж хотя бы до последнего пытаться себя отстоять. Но ожидаемого удара не последовало, а потом Субботин вдруг отстранился с легким, раздражительным цыканьем, отворачиваясь. Перов даже не сразу поверил своему счастью, открыл сначала один глаз, потом второй, словно сова, разглядывая, как тяжело, мучительно поднимаются плечи Пьера от каждого вздоха. Субботин впервые выглядел таким сломленным, таким… уязвимым. — Нашел, чем похвастаться. — рявкнул он раздраженно, нервно потирая пальцы, после чего, не оглядываясь, ушел. Конечно, к следующему дню преподаватели узнали об их «маленькой» потасовке и наказали, но особой радости по этому поводу не испытал ни Перов, ни Субботин. *** В кабаках всегда пахло плохо: кислятиной, спиртом и неизменным запахом крови. Субботин привык ко всему: и к вечным дракам, и крикам, и звону разбивающихся стаканов. Он в таком живет последние лет пять после того, как выпустился из гимназии. И что, по сути, дало ему это образование? Ничего. Разве что одного только Князева с его безумными революционными идеями — так хотя бы было, чем разнообразить жизнь. Петр сделал глоток рома, сморщившись от противного вкуса, и провел пальцами по коротким черным волосам. Кто-то сбоку пытался с ним поговорить, явно привлечь внимание, но, осознав, что до такого Субботина ему не достучаться, махнул рукой и ушел. Впрочем, даже сейчас его не оставили в покое. — Не думал, что увижу тебя здесь. — раздался приторно-сладкий, мерзкий голос, и Петр с трудом повернул голову вбок, увидев перед собою Перова: такого же накрахмаленного, пахнущего каким-то душистым маслом. Он отпустил волосы, и теперь они ложились чуть ниже ушей, обрамляя его мягкое лицо. Первым порывом было ему врезать, вторым — сказать что-нибудь колкое. Но когда Николай вдруг сел рядом, Петр лишь неразборчиво буркнул и подпер лоб кулаком, не сводя с него глаз. — Взаимно. С чего вдруг такой неженка, как ты, окажется в таком заведении? — Субботин не узнал собственного голоса. Скрипучий, вязкий, с шепелявыми «с» (неужто он всегда шепелявил?). Настолько давно он не выбирался из своего полупьяного состояния, настолько давно не разговаривал с людьми, что и забыл, как сам звучит. — Тебя искал. — признание вырвалось резко, как пощечина в тот день: неожиданно, негаданно для обоих. Петр наконец оторвал глаза от своего грязного стакана и уставился на Николая, который всячески пытался спрятать глаза. Какие глупости он сейчас говорит? Искал? Того, кто издевался над ним все его обучение в гимназии? Конечно, Петр не сомневался, что проблемы с головой у Перова имеются, но чтобы настолько… — Зачем? — прохрипел он, не замечая, с какой силой стискивает в огрубевших руках стакан. — Соскучился. — Перов пожал плечами, и пара русых прядей упала ему на глаза, скрывая бушевавшую в них бурю. — Я знаю, что мы и друзьями-то никогда толком не были, но… — он нерешительно поджал губы, и Субботин почувствовал, как нежные, тонкие пальцы касаются его огрубевшего запястья, гладят, словно пытаясь найти компромисс. — Без тебя было не то. Всегда было не то. Нужно было врезать ему посильнее, так, чтобы на этой порозовевшей щеке непременно растекся фиолетовый синяк. Повалить на пол, выбить из этой накрахмаленной груди всю дурь, весь воздух, чтобы Перов даже думать о таком больше никогда не решался. Но вместо этого Петр лишь с болью стиснул воротник Николая и притянул к себе, ощущая сладость его тонких губ, о которых позорно мечтал в гимназии. — Идиот. — выдыхает Субботин, оторвавшись. И это первый раз, когда обзывательство из его губ не прозвучало оскорбительно.