Будь моей собачкой

Дон Ын покидает спортивный зал. Тишина в опустевшем спортивном зале была густой, звенящей, словно после внезапного взрыва. Воздух, пропитанный пылью и запахом потом учащихся, казалось, вобрал в себя эхо последнего звонка и уходящих шагов. Но для Хэ Джон этот звон был не освобождением, а погребальным звоном. Она стояла, прижав к груди руки, бессознательный щит против надвигающейся пустоты. — И что нам делать? — её голос прозвучал слишком громко, нарушая хрупкое спокойствие. Он сорвался с губ непроизвольно, жалкий, потерянный звук. Она подняла взгляд, ожидая увидеть в их глазах то же недоумение, ту же скуку конца дня. Но вместо этого её взгляд утонул в четырёх парах глаз, лишённых всего человеческого. Это был не взгляд друзей, не взгляд сверстников. Это был холодный, оценивающий взгляд стаи волков, учуявшей последнего в округе зайца, отбившегося от сородичей. Зайца, которому некуда бежать. Ён Джин, их бесспорная альфа, сделала первый шаг. Её обувь отстукивала по линолеуму неторопливый, мерный ритм, словно отсчитывая последние секунды до казни. Уголки её губ подрагивали в намёке на улыбку, но глаза оставались плоскими и мёртвыми, как озёрный лёд в декабре. — Милая наша Хэ Джон... — её голос был сладким, как сироп, и ядовитым, как цикута. — Ты забыла? Хэ Джон почувствовала, как по спине пробежал ледяной мурашек. Забыла? Она пыталась забыть. Топтала в самых тёмных уголках памяти те детские угрозы, брошенные в пылу школьной войны. Условие. Глупое, жестокое условие, выдвинутое тогда, когда они все ещё были когортой охотников, а не жертвой и палачами. Ён Джин приблизилась, нарушая личное пространство. Её пальцы, холодные и цепкие, как стальные когти, впились в лицо Хэ Джон, заставив её поднять голову выше. Дыхание Ён Джин пахло мятной жвачкой, и этот банальный запах делал происходящее сюрреалистичным кошмаром. — Если никого не останется... — прошептала она, и её слова повисли в воздухе, как приговор. — Ты будешь нашей "игрушкой", — голос Ли Сары, резкий и точный, как лезвие бритвы, прорезал тишину с другого конца комнаты. Слово "игрушка" ударило в сознание Хэ Джон с физической силой. Мир сузился до точки. Она увидела, как Мё-Но, резкий и развратный, в то же время остававшийся верной тенью Чжэ Чжуна, с почти ритуальной медлительностью протянул Саре небольшой утюжок для волос. Блестящий хром, ещё не успевший остыть. Сара взяла его с изящным, почти любовным движением, и её обувь застучала в унисон с отступившими шагами Ён Джин. Инстинкт, древний и слепой, закричал внутри Хэ Джон: "Беги!". Она дёрнулась, пытаясь вырваться из железной хватки, но сзади на неё набросилась тень. Чжэ Чжун, высокий и неподвижный, как гора, обхватил её руки своими, сдавил так, что кости затрещали. Его дыхание было горячим и тяжёлым у неё в ухе. — Тихо, мышка, — прошипел он, и в его голосе сквозила не просто злорадство, а какое-то животное удовольствие от её беспомощности. Время замедлилось. Она видела, как утюжок, словно в балетной пассе, переходит из рук Сары в раскрытую ладонь Ён Джин. Видела, как та с отстранённым любопытством рассматривает раскалённую поверхность. Потом её взгляд упал на Хэ Джон. Не на её лицо, а на её обнажённое предплечье. — Нет... — вырвался у Хэ Джон сдавленный стон, но его заглушил шипящий звук. Белый, всепоглощающий ад. Боль была не просто болью. Это было вторжение. Молекулы её кожи взрывались, плавились, слипались с раскалённым металлом. Запах палёной плоти, сладковатый и отвратительный, ударил в ноздри. Её собственный крик оглушил её, он рвался из горла, разрывая голосовые связки, вопль чистого, нефильтрованного агонизирующего ужаса. Слёзы, горячие и солёные, хлынули из глаз, заливая лицо, смешиваясь с потом на её губах. Она извивалась в руках Чжэ Чжуна, как пойманная рыба на крючке, но его хватка лишь усиливалась. — Эй-й, не кричи в ухо, сучка, уж слишком много звуков тебя, — фыркнул Чжэ Чжун, и на его лице мелькнула гримаса раздражения, сменившаяся широкой ухмылкой. Злость и удовольствие сплетались в нём воедино. В тот миг, сквозь пелену боли и слёз, Хэ Джон всё поняла. Это не закончится. Школа стала её личной преисподней, а они — её бессменными надзирателями. Уйти было некуда. Перевод — несбыточная сказка. Ей была уготована роль живой мишени, козла отпущения, на котором эта четверка будет оттачивать свою жестокость до самого выпуска. Так и начались её будни. Каждый день после уроков — новый акт этого кровавого спектакля. И вот в очередной день, в спортзале, пустом и зловещем в потускневшем свете дождливого дня, стал их очередной излюбленной сценой. Два жалких фонаря бросали на пол длинные, искажённые тени, превращая их фигуры в демонов из старого хоррора. Они швырнули её на прохладный, липкий от пота пол. — Ползи, — скомандовала Ён Джин, и в её голосе звучала скука аристократа, наблюдающего за боем животных. Хэ Джон, подавленная, уничтоженная, повиновалась. Она встала на четвереньки, и холодный паркет отдавал холодком в её ладони. Они смеялись, их смех эхом отскакивал от стен, ударяя её по спине больнее любых пинков. Она ползла, пытаясь добраться до невидимой черты, за которой, как ей казалось, могло быть спасение. Внезапно перед ней возникли ноги Сары. Хэ Джон замерла. — Хэ Джон, у меня есть подарок от меня, — Сара произнесла это с придыханием, с самодовольной ухмылкой играющей кошки. Она медленно, с театральной паузой, достала из кармана ошейник. Не просто ошейник — это была вещь из чёрной кожи с металлическими шипами, к которому был пристёгнут поводок из той же кожи. В глазах Хэ Джон мелькнул животный ужас, предвидение нового унижения. Она попыталась отползти, но было поздно. Ён Джин навалилась на неё сверху, а Чжэ Чжун грубо схватил её за волосы, откинув голову назад. Холод кожи охватил её шею, щёлкнула застёжка. Потом — рывок, поводок натянулся, заставляя её подняться выше, почти отрывая от пола. Давление на гортань заставило её задыхаться. — Будь послушной нашей собачкой. Погавкай, — приказала Сара, дёрнув поводок ещё сильнее. Унижение было кислотой, разъедающей душу. Весь её мир, все её амбиции, вся её человечность сжались в этот момент до одного жалкого действия. Она чувствовала на себе их взгляды — голодные, жаждущие зрелища. Её разум отделился от тела, наблюдая за происходящим со стороны, как за кем-то посторонним. И это постороннее существо, с ошейником на шее, стоя на четвереньках на грязном полу, издало первый жалкий, надломленный звук. — Гав-гав.. Смех оглушил её. Он был громче, чем её собственный крик от ожога. Он заполнил всё пространство, проник под кожу, в кости, в самый мозг. В тот момент она действительно хотела, чтобы земля разверзлась и поглотила её. Целиком. Без остатка. Годы спустя. Школа осталась позади, как страшный, затяжной сон. Хэ Джон жила. У неё была квартира, небольшая, но своя. Работа, одновременно скучная и легкая, но приносящая доход, приличный доход. Ночью она, как наркоман, искавшая свою дозу, открывала соцсети. Её пальцы дрожали, пролистывая ленту. Вот они. Ён Джин, сияющая в платье от кутюр на фоне Эйфелевой башни. Ли Сара, с дипломом престижного университета, улыбающаяся в объектив. Чжэ Чжун, прекрасный и довольный, на яхте где-то в Средиземном море. Мё-Но, ехавший на богатой машине. Их жизнь была ослепительным, отполированным до блеска фильмом. Её жизнь — чёрно-белым, запылённым снимком, сделанным в том самом спортзале. Она ненавидела их. Но больше всего она ненавидела ту часть себя, которая, глядя на их счастливые лица, снова чувствовала себя той самой собакой на поводке. Та зависть, что грызла её изнутри, была отравленной сладостью, последним эхом их власти над ней. Она понимала, что должна забыть. Вырвать эти имена, эти лица из своей памяти с корнями. Начать жить заново. Но некоторые ожоги остаются не на коже, а на душе. И они не заживают никогда. Они лишь покрываются тонкой плёнкой забвения, которая рвётся от первого же случайного прикосновения к прошлому. И тогда из ран снова сочится та самая, знакомая до тошноты, боль. Тишина, что склеивала осколки её жизни, оказалась ненадёжным цементом. Она была хрупкой, как стекло, и в последний вечер оно треснуло с оглушительным грохотом, который услышала лишь она одна. Возвращалась она поздно, неся в себе усталость, ставшую её верным спутником. Город за окном сиял миллионами холодных огней, каждый из которых отмечал чью-то чужую, нормальную жизнь. Её подъезд встретил её запахом затхлости и слабым светом мерцающей лампочки. Рука привычно потянулась к замку, но пальцы наткнулись на пустоту. Дверь была не заперта. Щель между косяком и полотном была тёмным, зияющим ртом. Шок парализовал её на минуту, превратив в соляной столп у порога собственного дома. Сердце забилось где-то в горле, учащённо и гулко. Разум, затуманенный адреналином, лихорадочно перебирал варианты: забыла запереть? Оставила открытой? Но нет, её память, отточенная годами паранойи, была безжалостно точна. Звон ключа, щелчок замка — она повторяла этот ритуал каждый день, как заклинание, призванное оградить её от прошлого. Она толкнула дверь. Она распахнулась, и её взору предстал хаос. Квартира, её последнее убежище, было перевёрнуто с ног на голову. Подушки были разрезаны, их белое нутро, словно внутренности, клочьями лежало на полу. Книги и документы сброшены с полок, шкафы зияли пустотой. Воздух был густ от запаха чужих духов, пота и чего-то ещё — едкого, химического, напоминающего о больничных стерилизаторах. Прежде чем она успела повернуть голову, чтобы осмотреть весь ужас, на неё навалилась тень. Чьё-то тело, гибкое и сильное, сбило её с ног. Затылок с глухим стуком ударился о паркет, и на секунду в глазах помутнело. Холодная верёвка впивалась в запястья, затягиваясь с профессиональной жестокостью. Движения были быстрыми, точными, лишёнными суеты. — Что за блять?! — её собственный крик прозвучал чужим, искажённым страхом голосом. И тогда она увидела. Лицо склонилось над ней, входя в фокус из предобморочного тумана. Желтые волосы, в ядовитой ухмылке губы, знакомый до тошноты разрез глаз. Но глаза эти были не теми, что она помнила. Зрачки были бездонными чёрными дырами, поглощавшими свет, а радужки горели неестественным, кислотным блеском. Ли Сара. — Сара?! Ты что забыла у меня в квартире?! — голос Хэ Джон срывался на визг, в нём плескалась паника и бессильная ярость. Пальцы Сары, холодные и влажные, грубо прижались к её губам, заставляя её подавиться собственным криком. — Чшш.. Чжэ Чжун был прав, от тебя слишком много звука, — прошипела Сара, и её голос был хриплым, плавающим. — Помолчи, голова раскалывается от тебя. Сара отползла и села рядом, прислонившись к разорванному дивану. Она уставилась в стену, её взгляд был прикован к чему-то невидимому. Её губы шевелились, что-то беззвучно бормоча. Она была здесь, но её сознание плавало в ином измерении, куда её унесли наркотики. Мир для неё был калейдоскопом расплывающихся форм и ядовито-ярких красок. Пятна на стене двигались, переливаясь, и ей казалось, что за ними кто-то прячется. Вдруг она уткнулась щекой в своё колено и медленно подняла взгляд на Хэ Джон. Фокус вернулся, но он был липким, нездоровым. — Почему ты так поздно, я ждала тебя пиздееец долго... — протянула она, и в её голосе слышалась обижающаяся, почти детская нотка, тут же сменившаяся взрослой жестокостью. Она повернулась и, не говоря ни слова, протянула руку. Её пальцы скользнули по рубашке Хэ Джон, нащупали пуговицы. Одна, вторая. Ткань расстегнулась, обнажив белую кожу и кружевной лифчик. Сара не смотрела в глаза Хэ Джон. Она уставилась на её грудь, как учёный на интересный экспонат. Она просунула пальцы между грудей, ощущая подушечками тёплую, бархатистую кожу, напрягшуюся от ужаса. — Такая огромная, — прошептала она со страстным любопытством. — Силикон че-ли? — Её пальцы сжались, причиняя боль. Хэ Джон вздрогнула, пытаясь вырваться, но верёвки впивались глубже. — Но знаешь, тебе это пиздецки идет. Улыбка Сары растянулась, становясь всё шире и безумнее. С этими словами она набросилась на одежду Хэ Джон, разрывая её с животной силой. Ткань трещала, пуговицы отлетали, цокая по полу. Хэ Джон кричала, её тело извивалось, пытаясь сопротивляться, но это лишь подстёгивало Сару. Вскоре она лежала обнажённая, её кожа, покрытая старыми серебристыми шрамами от ожогов и синяков, дышала холодным воздухом квартиры. Каждый шрам был памятной надписью, рассказывающей историю её мук. И тут в её сторону повернулся объектив. Камера её же телефона, который Сара держала в дрожащей руке. Щелчок. Ещё один. Вспышка освещала её унижение, её голое, дрожащее тело, её лицо, залитое слезами и гримасой стыда. — Нет, прекрати меня снимать! — закричала Хэ Джон, и в её голосе была мольба, которую она сама ненавидела. Сара опустила телефон. Её глаза, горящие наркотическим огнём, сверлили пленницу. — А че в замен? — спросила она, и ухмылка снова поползла по её лицу. Хэ Джон молчала. Ярость, чёрная и густая, подступала к горлу, не находя выхода. Она просто смотрела, ненавидя. — Ахахах, я знаю... знааю, — протянула Сара с победной усмешкой. Она наклонилась к своей сумке и вытащила оттуда тот самый ошейник. Чёрная кожа, потёртая временем, металлическая бляха, тускло блестевшая в свете уличных фонарей. И поводок. — Помнишь пиздатые школьные годы? Вот повторим, псинка. Вид ошейника стал спусковым крючком. Психика Хэ Джон, эта изношенная, истончившаяся струна, натянутая над пропастью, лопнула. Весь ужас тех лет, запах спортзала, звук смеха, жгучая боль на руке — всё это нахлынуло на неё единым, удушающим валом. Она вздрогнула, её тело свела судорога. Она подняла на Сару взгляд, полный такой первобытной, животной боли, что даже в своём наркотическом угаре та на секунду замерла. Камера снова щёлкала, фиксируя этот момент полного распада. — Какой... ммм... кадр, — с возбуждением прошептала Сара, и её голос дрожал. — Мне это надо запечатлеть на холсте. — Не надо, молю... — выдохнула Хэ Джон, и это была уже не мольба, а предсмертный стон души. — Прямо молишь? — Сара дёрнула поводок, притягивая её лицо к своему. Дыхание Сары было горячим и сладковатым. — Молиться богу надо. Слушай сюда, псина. Если будешь послушной, то, может быть... я пойду тебе на уступку. Но ты же понимаешь, что придётся трудиться хорошо? Хэ Джон не понимала. Её разум был хаосом. Она видела только оскал волчицы перед своим лицом. Сара грубо схватила её за волосы и дёрнула голову вверх. — Ты такая тупая или че? Не строй из себя долбоебку, скотина плешивая. С этими словами она стянула с себя штаны и нижнее бельё и с силой прижала лицо Хэ Джон к своей голой промежности. Резкий, мускусный запах ударил в ноздри, смешиваясь с химическим духом наркотиков, исходящим от кожи Сары. — Лижи, — прозвучал приказ, тихий и неоспоримый. — Как послушная сучка. И Хэ Джон повиновалась. Её сознание отделилось от тела. Оно парило под потолком, наблюдая, как её собственное тело, её язык совершают эти унизительные, механические движения. Внутри же бушевал ураган мыслей: "Я позор, она конченая, я конченая, за что, когда это кончится, лишь бы понравилось, лишь бы отпустила". Это была агония, растянутая во времени, где каждая секунда была вечностью. Сара откинула голову назад, упираясь затылком в спинку дивана. Её стоны были не стенами удовольствия, а звуками глубочайшего нарциссизма и власти. Она сжимала волосы Хэ Джон, направляя её движения, прижимая её всё ближе, глубже. Её тело извивалось в наркотическом экстазе, где боль, власть и похоть переплелись в единый клубок. Время потеряло смысл. Могло пройти пять минут, могло — полчаса. Наконец, тело Сары затряслось в финальном спазме, и из её горла вырвался долгий, хриплый стон. Но вместо расслабления, её лицо исказила внезапная, яростная злоба. Она с силой дёрнула Хэ Джон за волосы, отрывая её от себя и заставляя вскрикнуть от боли. — Ай! Ты че творишь?! Отпусти, блядь! Ярость, вспыхнувшая в глазах Сары, была стремительной и абсолютной. Она не просто разозлилась — её переполнила нарциссическая ярость от того, что эта "вещь" осмелилась нарушить её блаженство звуком своего голоса. Она рывком отбросила Хэ Джон назад и встала над ней, наступив ногой на поводок. Кожаный ремень с грохотом натянулся, впиваясь в шею, перекрывая дыхание. — Псина силиконовая, ты как, блять, со мной разговариваешь?! Последовал удар. Не просто шлепок, а полноценный, с размаху, удар кулаком в лицо. Хэ Джон почувствовала, как хрустнуло что-то в носу, и тёплая, солёная жидкость хлынула ей в горло. Она задыхалась, её лёгкие горели, мир плыл в кровавых пятнах. Она пыталась вдохнуть, но ошейник сжимал её глотку стальным обручем. Сара наблюдала за этим с блаженным выражением лица. Для неё, с её химически искажённым восприятием, это было высшим искусством. Агония Хэ Джон была шедевральным полотном, написанным её собственной рукой. Конвульсии, хрипы, синеватый оттенок кожи — всё это складывалось в прекрасную, ужасающую симфонию. — Какая же ты прекрасная... — прошептала она, и её голос был полон искреннего, почти религиозного восхищения. Её слова плыли, теряя логику. То она бормотала отборные оскорбления, то делала ей вычурные, безумные комплименты. В это время её свободная рука скользнула вниз, и два пальца грубо вошли в Хэ Джон, лаская её с жестокой, исследующей любознательностью. Она наблюдала, как тело под ней бьётся в последних попытках набрать воздух, и это зрелище доводило её до пика возбуждения. И потом... наступил конец. Последний вскрик Хэ Джон был не криком, а дрожащим, глухим хрипом, вырвавшимся из уже мёртвых лёгких. Её тело, до этого напряжённое в агонии, внезапно обмякло. Саркастичная улыбка, натянутая на лице Сары, застыла. Она смотрела на неподвижную фигуру, на широко открытые, остекленевшие глаза, в которых застыл весь её ужас. — Не зря говорят, что зрелище длится недолго, — произнесла она философски, словно комментируя какое-то произведение. Она поднялась на ноги, её движения были нетвёрдыми, шаткими. Она потянулась за телефоном, который валялся рядом. Подняла его, навела объектив на бездыханное тело, на ошейник, всё ещё впивающийся в посиневшую шею. Щелчок. Ещё один. Закончив, она повернулась и, не оглядываясь, вышла из квартиры, оставив дверь открытой. Хэ Джон лежала в одиночестве в центре хаоса, который когда-то был её домом. Она так надеялась на другую жизнь. На любовь. На забвение. Она думала, что монстры — это люди. Ён Джин, Чжэ Чжун, Ли Сара. Но оказалось, что самый главный, самый беспощадный монстр — это судьба. Неумолимая, ироничная, связывающая жертв и палачей невидимой нитью. И в её воспалённом, угасающем сознании мелькнула последняя, горькая мысль, последнее проклятие, обращённое не к мучителям, а к тому, кто своим уходом запустил этот маховик ненависти. Вина всему этому — уход Дон Ын.