До двенадцати свободна

— Будешь уходить, не забудь громко хлопнуть дверью.

— Зачем?

— Обычно так ставят точки.

— А ты постой хотя бы немного у окна, провожая меня взглядом.

— Зачем?

— Как будто тебе не всё равно, так обычно бывает в идеале.

      Взгляд скользнул по отражению в зеркале; с лёгкой иронией отметил: выше ростом, чем в двадцать, за следующие двадцать она так и не стала, а вот стили и образы менялись часто. Бывали деловые, неформальные, откровенно этнические. Сегодня собранный силуэт — обтягивающая майка и строгие брюки — уравновешен лёгким плащом с романтическим принтом; мягкие мокасины из мятой кожи переговариваются с сумкой — не сходством, а тихой рифмой. Длинные серьги, короткая стрижка, ни тени декоративной косметики — спасибо генетике и маленьким ритуалам ухода: естественного вида хватает. Разве только лёгкая тень…       Цокнув языком на «память девичью», Рена достала из кармана телефон, разблокировала и быстро отправила сообщение: «я ок». Помедлила, покусала губу и дописала: «очень ценно. спасибо — это было очень моё».       Подумала, что когда-нибудь непременно научится правильно или хотя бы не так косноязычно выражать собственные мысли, а пока ничего более подходящего в голову не приходило. Отправила.       Теперь — всё. Внутренний контролёр пробежал по пунктам: телефон — есть, ключи — есть, совести — нет. Можно идти.       Квартира опустела. Вслед удаляющейся по улице фигуре смотрела только замысловатая восточная лампа, недавно поселившаяся на этом подоконнике, в этой квартире, в этом тихом городке, пропитанном балтийской грустью.       На ходу активируя и надевая наушники — она признавала только большие, — Рената миновала подземный переход и вышла на платформу: вытянутое вдоль путей транзитное пространство с лавочками, панелями, светящимися табло. Людей в этот час немного: основной поток — студенты и сменщики — уже по расписанию на своих местах. У Ренаты график плавающий — определение, иронично вплетающееся в вайб приморского города со всеми его приливами и отливами, как шум подходящей электрички — в романтичную балладу. «Walking through the dark night, calling out a name, I'm waiting for an answer: how did we end up here?» — красиво и немного грустно, но со светлой надеждой вздыхал HAEVN в своей «We Are».       Мысленно подпевая ему: «Baby, we’re lost. Come home with me», Рената огляделась и заняла свободное место у окна — ещё одно преимущество поездки в такой час: можно смотреть в окно, а не делать вид, что смотришь в себя, отгораживаясь этим от таких же невидящих взглядов случайных попутчиков и попутчиц.       Там сейчас, впрочем, штиль и лишь напоминания…       Снова цыкнув на забывчивость, грозящую перерасти в хроническую рассеянность, Рената написала контакту «Рен»:       «Вряд ли смогу вырваться — и ближайший месяц точно: новое место, сам понимаешь. Но честно клянусь быть под камерой в тот самый день».       Ответив заодно племяшкам и тётке, когда-то открывшей ей путь в йогу, и мельком обновив ленту новостей, она переключила пару слишком лёгких треков на страстно-тяжёлый турецкий хит от Edis & Baran Mengüç, а потом заблокировала экран — закрыла смартфону глаза, сузив его мир до внутренних ощущений и дыхания. «Ayyaş» с придыханием заполнил наушники; голос, где похоть, страсть и страх притворялись благоговением, поднял волну. Следующий — холодный ремикс с жизнеутверждающим «I feel good» и глубоким жёстким ритмом — подхватил и уравновесил, совпав со стремительным движением электрички.       Мир всё время скользит по шкале между «хорошо» и «плохо», иногда вылетая в «так плохо, что уже хорошо». Рената же затруднялась сейчас дать определение собственному состоянию — мешала бешеная нирвана, ещё активно живущая в теле после вчерашней встречи. Осязаемая, ненормальная вселенная, как океан Соляриса — может быть, в этом и была его тайна, — то распускалась дарящим невесомость лотосом с золотистыми искрами интриги, то стремительно уходила на дно живота, вызывая глубокий вздох.       Жаль, насущных проблем это не решало. Например, от поездки в родительский дом Ренату никто не освобождал. Юбилейный год во всей красе: у всех круглые даты, у неё тоже, но не прямо сейчас. А вот у мамы с отцом — через две недели, и даже брат-близнец на этот раз непреклонен: «Должна приехать, и баста!»       Тон не оставлял сомнений: в этот раз он не согласится на отписки о «новой работе» — в этом клубе Рената уже год работает, какая же она новая?       Год?!       Она автоматически перевела взгляд на дату — на светящееся табло с перечнем станций. Знала её и так, но будто увидела впервые. А заодно — себя со стороны. Как чуть больше года назад, оставив за спиной прошлое (не в первый раз, но ощущенчески — как в последний), ехала по параллельной этой линии дороге. В такси. В багажнике — два чемодана, собранных наспех. На коленях — блокнот с единственной неровной записью: я есть. я хочу жить. план на завтра       Сегодня шум электрички сгустился в эхо того такси — чистая склейка без перехода.       «Джонни, сделай монтаж», — вспыхнуло из детства: строка из старого фильма, которого ни Рената, ни её брат-близнец никогда толком не видели, но много о нём слышали, потому что отец любил бросать эту реплику, когда дерзил и передразнивал маму. А она часто смеялась, что он не муж, а «старший ребёнок в семье». И любила по-своему, а он… он и сейчас влюблён, ещё сильнее, чем раньше.       «И я скучаю по вам, — честно призналась себе Рената, листая выцветшие до сепии карточки памяти, — по тем, из прошлого. Где нам с Ренатом семь и мы наперегонки задуваем свечи на общем торте. Или нам восемь и мы дозвонились на радио поздравить маму. По тому времени, где я ещё не знала смысла собственного имени и всё, казалось, было залито разноцветным счастьем».       Электричка втянулась в объятия очередной транзитной станции, как воздух в грудь после длинной паузы. На выдохе — то есть на входе — запах металла, рельсы, мокрый бетон, булочная через дорогу. Рената сняла наушники, сложила их в чехол — тот лёг в сумку вместе с мысленным: «Не забыть в раздевалке поставить на зарядку».       Дальше можно подождать трамвай, но лучше — пешком: в этом парке приятно слушать шуршание листьев и ненавязчивый саундтрек города. Невидимый, он кружился вместе с осенними листьями, встраивался в траектории полёта галок, занимал свободные лавочки, а иногда разливался прямо на стриженых газонах. Но сейчас он неожиданно стих — от резких, повышенных слов, которые человек вполголоса, сдавленно и зло говорил в трубку, отвернувшись от мира. Мир в лице Ренаты тоже отвернулся. И лишь отчасти из вежливости. Другая часть не хотела будить похожие воспоминания — и рефлекторно, с лёгким удивлением откликнулась на ещё громче прозвучавшее имя.       — Ренуся! Рен! — окликнули. Коллега махнула рукой — жест наполовину приветственный, наполовину зовущий. Не дожидаясь ответа, она уже решительно пошла навстречу. Она вообще из тех, кто идёт на людей, как на зелёный: в одном порыве — искра, ощущение приоритета и непременное желание успеть.       На шаг позади шла незнакомая женщина — высокая, в аккуратном офисном костюме: тёмный пиджак с узкими лацканами, прямые брюки, светлая блуза. Длинные, прямые тёмные волосы; на запястье — неброские часы, в руке — кожаная папка, через плечо сумка. На лице — удивление, скорее адресованное напору коллеги. Похоже, дама — клиентка клуба, а у этой коллеги — на взгляд Ренаты — неприятная склонность переводить служебное в «дружеское». Жаль, что это не повод отвернуться и сделать вид, что показалось.       — Это Яна! — на ходу и с приличного расстояния объявила на весь парк коллега. — Как хорошо, что мы тебя поймали! Яна сегодня с лекцией, а я… В общем — я убегаю. Передаю! Разберётесь!       И, ещё раз громко оповестив спутницу и парк именем Ренаты, коллега исчезла: просто развернулась и быстро пошла в обратном направлении, переключив свою кипучую реальность в параллельный поток.       Яна, с лёгким недоумением глянув ей вслед, подошла ближе и с вежливой виноватой улыбкой сказала:       — Простите. Я не успела.       — Остановить проявление стихии? — подсказала Рената.       Обе рассмеялись и пошли рядом.       — Значит, лекция? — Чтобы не провисать в молчании, Рената задала направление. Они шли в одном темпе, как по общей разметке, но шагать ещё минут пятнадцать. Рената чуть повернула голову и ещё раз скользнула взглядом по образу Яны, будто пытаясь угадать тему по крою и осанке. В клубе постоянно шли события — от воркшопов и мастер-классов до камерных кинобесед и встреч с экспертами.       — Целый цикл из пяти. Раз в неделю, — подтвердила Яна.       Рената слегка удивилась:       — Ого! А о чём?       Помолчав, словно мысленно ещё раз пробегая по оглавлению, Яна согласно кивнула, дескать, вы спрашивали — мы отвечаем:       — Первая: «Границы и согласие: как говорить да/нет и оставаться вместе». Вторая: «Конфликт без войны: искать интересы, а не побеждать оппонента». Третья: «Развод и дети: родительский план вместо баррикад». Четвёртая: «Финансы без тумана: как не подменить заботу оплатой и оплату — заботой». И последняя: «Доверие после предательства: возможно ли и как его собирать заново».       Говорила она ровно, без нажима; и было ясно, что все сложные вещи у неё разобраны до понятных шагов — не упрощены, а структурированы. Рената даже легко представила такие тонкие папки с вкладками и цветными стикерами — не для красоты, а чтобы рука сама находила нужное место.       — Интересно, — произнесла Рената медленно, мысленно тоже касаясь своих «стикеров». — Серьёзные темы… И вы, кажется, не совсем про психологию: то, как вы сказали, — больше про правила. Вы, случайно, не юрист?       Она снова посмотрела на Яну — та была на полголовы выше, поэтому приходилось чуть поднимать подбородок.       Яна негромко, почти беззвучно рассмеялась, и в этом мелькнула тонкая извиняющаяся тень, как знак: «Я смеюсь не над вами».       — Случайных юристов не бывает. Мне, по крайней мере, не встречались.       Рената тоже хмыкнула — и всё-таки что-то кольнуло. Будто в воздухе мелькнул лёгкий запах снобизма, привкус закрытого клуба, куда её не записали.       — Жаль, не смогу прийти вас послушать, — ответила она, и как ни старалась, а прозвучало с холодком и даже с лёгким вызовом в оправдании: — В это время у меня группа.       Они прошли через автоматические двери. В зеркально-стеклянном фойе взгляд мгновенно терялся в отражениях пальм и светильников, обоняние — в ароматах лаванды, а психика получала сигнал: мир подождёт за дверью.       Администратор на ресепшене улыбнулась — одновременно вежливо и «по должности».       — Жаль, — подтвердила Яна уже официально. Голос собрался — тот самый, с которым выходят к аудитории. — Спасибо и хорошего дня.       — Взаимно, — отточенно откликнулась Рената и, «передав» Яну администратору, скрылась за дверью с табличкой STAFF ONLY.       Нирвана в душе не померкла, но сбавила яркость — как экран на одно деление.       «Эй, без этой дурацкой жвачки мыслей», — скомандовала себе Рената, бодро шагая в комнату для персонала. А когда дверь закрылась за спиной, ненужные мысли остались в коридоре, где их быстро затянуло в вентиляцию.       Staff room встретил привычным миксом запахов: свежемолотый кофе, перегретая овсянка, капля эвкалипта от чьего-то пластыря. Длинный стол с царапинами, микроволновка с мигающими цифрами, чайник, кофемашина, раковина, маленький холодильник с подписанными контейнерами, доска с дежурствами и листом подмен, где разноцветные маркеры спорили за квадратики. Аптечка на стене, диван, два «ленивых» кресла. Над всем — правило, написанное жирным: «30 минут перерыва — это правда перерыв».       — Привет, — машинально бросила Лика, не отрываясь от таблицы. Короткий взгляд — склейка — и обратно в планшет: колонки «зал», «лимит», «ожидание».       Больше в комнате никого не было.       — Привет, — откликнулась Рената и пошла к локеру. Щелчок — знакомый, как метроном. Внутри — её порядок: коробочка для всякой мелочи, док-кабель, запасной крем, блокнот с серой резинкой, сложенная форма.       Она первым делом подключила наушники к зарядке — индикатор мигнул тёпло-жёлтым — и только потом достала чёрный топ без швов и графитовые леггинсы. Сняла серьги в маленькую коробочку, часы перевела в «тихий режим». Уличные мокасины — на полку; на ноги — заловые тапочки.       Переобуваясь, бросила взгляд на доску. Рядом с «Ср 17:00 — Breath & Restore» кто-то прилепил жёлтый стикер: «Тише у лектория». Маркер приписал: «Пожалуйста, без громких сетов».       — Лик, в «C» сегодня окно до двенадцати? — не оборачиваясь, спросила Рената.       — Ага, свободно. Потом пилатесники возьмут. И да, вечером лекторий: шифт-лид просила повесить «Тише» на дверь. Ключи ты взяла? — оттараторила Лика, не поднимая глаз, ровно, как счётчик воды.       — На ресепе. — Рената взглядом коснулась карты с лентой.       В этот раз слово «тише» неожиданно прозвучало как толчок в нервный узел. Они всегда разные, но реакция та же: кожу на запястье повело мурашками, между лопатками — пробежал холодок. И тревога, что вечно ходит рядом не волной, а электростатикой, снова активизировалась: стоит шевельнуться — и мелкие искры потянутся, примеряясь к любой щели. Если делать вид, что её нет, — всё равно найдёт и выстрелит в самый неподходящий момент. Посмотреть на неё прямо — страшно. До жути.       Рената опёрлась спиной о холодный металл локера: вдох на четыре, выдох на шесть. Ещё один. Плечи — вниз. Пульс неровный…       «Проветрить зал. Правки в сетке. Кросс-бриф с физио, — цеплялась она за земные дела. — В блокноте что? Анна К. — лопатки; Яцек — шея. Всё — в порядке. Мир — ок. Я — окей».       Лика вздохнула, ткнула стилусом в ячейку и, вдруг вспомнив, подняла глаза:       — А, и ещё: Марта про тебя и спикера… звонила, если увидишь — проводить её до лектория? — Лика на секунду зависла, точно послав запрос собственной памяти и получив ответ «пожалуйста, подождите». — Я сейчас застряну на поставке полотенец…       Марта — та самая коллега из парка, которая в попытках объять необъятное настолько умножила сегодня хаос, что даже Лика — человек-порядок — сбилась, что же именно имелось в виду про Марту, спикера и Ренату.       — Уже передала спикера на ресепшен. Дальше доведут, — ответила Рената, внося ясность.       — А. Супер. — Лика кивнула, переключилась и снова нырнула в таблицу.       Рената закрыла локер, провела ладонью по металлу — холод, гладь, точка. Нирвана внутри перещёлкнулась в тревожное мерцание: будто мысли из вентиляции просочились обратно и, став теперь мерзкими, липкими зомби, жаждали реванша.       — Я в «C» на пять минут, — бросила Рената в комнату.       Ликино «угу» прозвучало из ваты — далеко и как будто не ей. Коридор встретил прохладой; воздух полз, как вода по кафелю. Красный брелок жёг ладонь — нелепый талисман, который почему-то хотелось держать крепче. Сердце стукнуло не туда: один удар в горло, второй — в солнечное сплетение, и диафрагма дрогнула, как струна.       Идти. Не думать. Дышать.       Шаг. Ещё. Шум вентиляции слева — ровный, как рой, и от этого ровного становилось хуже: тревога не кричала — она шипела.       На повороте Рената почти на автомате коснулась языком нёба, опустила плечи — и всё равно в спине, между лопатками осталась острая стеклянная заноза.       Ручка студии «C» — прохладная. Ключ щёлкнул в замке слишком громко. На долю секунды показалось, что звук разрежет коридор — и все услышат, как ей не по себе. Рената быстро вошла внутрь, закрыла дверь и на несколько секунд закрыла глаза, всей собой пытаясь поймать тишину и объём маленького зала. Тишина была на месте — спокойная. И ещё — в ней таилась память. Молчала. Ждала.       Коснувшись памяти, как значка на сенсорной панели, Рената с выдохом открыла глаза. Мысленно повторила: «Мир — ок. Я — окей. Просто после вчерашнего тело не успело вернуться в панцирь, но всё по местам: климат-контроль под контролем, свет — приглушённый, коврики — ровной стопкой. Никто сюда не войдёт до…»       Рената взглянула на часы.       «Как минимум до двенадцати, — уточнила себе. — У меня есть целых двадцать минут. Даже больше, чем думала, — настоящая роскошь».       Мысль прошла сквозь пространство тёплой волной и вернулась в тело. Рената медленно разулась — отмечая каждое движение, — выпрямилась, развернулась и бесшумно пошла вглубь. Зал мягко сопровождал её: тени скользили по стенам, отражения принимали эстафету и отдавали обратно в тень. Под ногами — прохлада пола. Вот только стеклянная заноза между лопатками не исчезала.       Рената остановилась. В прошлый раз, когда они были здесь с Катей, на этом месте стояли две бутылки воды.       Она медленно опустилась на пол, прислонилась спиной к зеркальной стене. Холод стекла успокаивал кожу, а память — наоборот, вспыхивала ярче.       Пять пунктов — вслух, шёпотом:       «да».       «стоп».       «как звать».       «когда пауза».       «после».       Первый узел — про красоту и безопасность; рука тёплая, без спешки. Дыхание в такт: четыре — шесть. Слова уходят — остаются жесты. Остаются следы — если обе согласны, не боль, а память формы.       — Я ок, — сказала почти беззвучно. И чуть позже — тем же в телефоне.       След от вчерашней встречи ощущался теплом — как внутренний шрам, но живой, тёплый, свой.       А след от «настоящей любви», той, прошлой, — холодный рубец. Его не видно, но он проходит через всю душу, как трещина по стеклу: не мешает смотреть — только слегка искажает свет. Год спустя его почти не видно.       — Я не ищу отношений, — говорила Рената тогда, на год раньше себя сегодняшней, и самой послышалось: в голосе нотка презрения.       Осень. Полупустое кафе на набережной, лампы — тёплые круги света на столиках; из окна — дрожащие огни на воде.       Катя улыбнулась и кивнула. Смартфон вспыхнул беззвучным вызовом — она перевернула его экраном вниз. Выровняла край салфетки — не педантичность, а способ сделать пространство аккуратным. И ответила неторопливо:       — Не отношения. Я не охочусь, я предлагаю. Форму. Контракт, если угодно. И он держится на двух вещах: согласии и доверии.       Сейчас, вспоминая, Рената усмехнулась, покачала головой: какая же она была колючая в тот вечер.       — А доверие — не слишком громкое слово? — спросила она, едва сдержав уже не нотку презрения, а целый аккорд.       — Окей, давай договоримся о терминах, — приняла тон Катя. — Его часто путают с «верить вслепую». У меня — про другое. Доверие — это не долги и не пустота, это форма. Когда у формы есть края, внутри может жить что угодно — даже тишина. Хотя… — Катя не удержалась от острой улыбки, — мне больше нравятся звуки.       Даже сейчас щёки Ренаты тронуло смущение; тогда оно вспыхнуло так заметно, что едва не смутило Катю своим откровением. Но та мягко провела линию дальше:       — Второе. Честность. Не исповедальная, не «всё обо всём», а ровная: «мне сейчас тревожно», «мне неудобно так», «я хочу медленнее». Честность бережнее контроля. Если ты честна — мне не нужно тебя проверять. Достаточно присутствовать с тобой в одном моменте.       — Звучит разумно… но всё равно немного страшно, — честно призналась Рената.       Катя кивнула:       — Страх — это не «стоп», страх — это «медленнее». И тут третье: сигналы. Мы заранее договариваемся, как ты говоришь «медленнее», как — «стоп». Словом, жестом — как тебе органично. «Жёлтый» и «красный» — условно; можно свои слова.       — «Медленнее» — скажу, — тихо. — А «стоп»… я скажу «стоп».       Катя улыбнулась — было заметно, что ей нравится эта прямота.       — Хорошо. И очень важно — «после». Мы не расходимся, будто ничего не было. Я всегда закладываю время на поговорить или помолчать, душ, плед, плечо — в той последовательности, которая тебе необходима. И ты обязательно пишешь утром одно: «я ок». Если не ок — тоже пишешь. Это не отчёт, это забота. И последнее — календари и мир. — Катя не отвела взгляда, продолжая зрительный контакт. — У меня есть жизнь, у тебя — тоже. Мы не тащим это в твою работу и в мою. Раз в месяц — фикс-слот, остальное — по ощущениям и по времени. Конфиденциальность — без компромиссов. Если в твоей жизни появится кто-то в обычном смысле — ты скажешь заранее, чтобы я не узнавала об этом от тишины. Моё положение ты уже знаешь. И оно не изменится.       Из занозы стекло превратилось в каплю — медленную, неприятную, сползающую по спине вниз. За пролетевший между встречами, семьёй и работой год у Кати действительно ничего не изменилось. У Ренаты — наоборот. И кажется, изменения не собирались останавливаться.       Мысль сломалась на полуслове: в зал влился запах духов — слишком сладких. Затем в дверном проёме показалась улыбка, ещё слаще — как рекламный баннер: ярко и немного чуждо.       — О, Рен! Я прямо чувствовала, что ты тут, — прощебетала Кристина, массажистка из спа, та самая, что любит говорить «вибрации». — Такие… вибрации. Ты же знаешь, у меня интуиция, как сканер — вижу сквозь стены и закрытые двери.       Рената кивнула и прикрыла глаза. Удивительно, но нирвана вернулась. Только теперь не сияла майским солнышком, а негромко прибывала солнечной водой.       — Это удобно, — спокойно отозвалась она, — видеть сквозь. Главное — не начать комментировать.       Кристина хихикнула:       — Ой, да я же безо всякого — просто чувствую энергетику! У тебя она сегодня такая… ух. После выходных?       — У меня нет выходных, — ровно ответила Рената. — И это меня устраивает.       — Ты даже поздние берёшь, — с готовностью подхватила Кристина, — все удивляются, что к тебе сюда издалека приезжают.       — Пункт третий внутреннего регламента: здоровье и личное пространство клиентов не обсуждаются, — произнесла Рената всё тем же ровным голосом, не открывая глаз.       Кристина же утверждает, что умеет видеть сквозь закрытые двери, значит, закрытые веки ей вообще нипочём. А Ренате смотреть на неё не хотелось: слишком близко, слишком липко, слишком сладко и любопытно сверх всякой меры.       — Я и не обсуждаю, — быстро отозвалась Кристина. — Я про тебя. То есть… хотела спросить, что за техника или система. Наверняка очень интересная, если люди прямо из Варшавы к тебе едут. А там выбор больше, чем здесь. Поделись?       — Солнце, ну ты сама всё знаешь. — Рената открыла глаза и взглянула на часы. — Сейчас пилатесники наплывут, давай освободим помещение. И «запах дождя» ещё нужно выставить — Давид любит.       — Ага, и все любят Давида, — пропела Кристина, поднимаясь. — Значит, не скажешь?       Легко касаясь подушечками пальцев сенсорной панели климат-контроля, Рената вывела режим «тихий зал», затем на аромат-диффузоре поставила пресет «Rain». Улыбнулась и кивнула:       — Скажу: Да́ви — лапочка. Его невозможно не любить.       В зал как раз вошёл молодой тренер — в чёрных джоггерах и свободной спортивной майке, выбритый налысо, с тонкой косичкой на затылке. Сложил ладони у груди и лучезарно улыбнулся:       — Намасте.       Зомби-мысли окончательно распались на блики. Рената выдохнула, ответила улыбкой — и мысленно кивнула далёкой Кате в лице случайного Да́ви: тебе тоже — хорошего дня.