До двенадцати свободна

      Яна остановила машину на общей парковке между клубом и кафе. Вышла, накинула пальто и взяла с собой только тонкую рабочую папку — на всякий случай: вдруг найдутся силы что-то разобрать по делу. Понимала: вряд ли. Но когда возможность лежала под рукой, становилось спокойнее.       День сегодня с самого утра стоял особенно пасмурный, и время будто зависло на отметке 15:18 — именно тогда Яна поняла, что падает с ног от усталости и чуть-чуть от голода. Всё навалилось сразу, а потом так же внезапно оборвалось — как будто кто-то нажал «пятница!» и перемотал ленту на утро понедельника. Можно выдохнуть. А лучше — поесть.       Вместо шарфа Яна распустила по плечам волосы, слегка встряхнула — сообщила им свободу, зная: сейчас они начнут завиваться, как всегда в такую погоду. Дождя не было; в воздухе висела сырая взвесь — ни ветерка, ни даже намёка. В такие дни всё звучало будто из-за стекла: туман глушил мир, и оттого особенно явственно слышалось, как с клёнов в парке тихо-тихо облетают резные листья. Асфальт матово поблёскивал, где-то слышался привычный городской фон. До кафе Яна решила пройтись длинным путём.       Один день из детства: чем-то напоминал сегодня, только происходил с другой стороны Балтики. Они с классом в Таврическом саду, им по десять лет. Она собирает букет из опавших листьев, кто-то кидает охапки листьев в воздух, пруды под низким небом. Почему-то этот день ей особенно запомнился, хотя ничего особо выдающегося в нём не произошло.       В тринадцать Яна пришла в парк, в то самое место, одна, без класса — просто вспомнить. И неожиданно встретила одноклассника, с которым никогда не дружили. Он тоже стоял и смотрел в тот день из прошлого, где им по десять. Не договариваясь, они пошли вместе дальше. Шаг в шаг, вровень, с тем странным ощущением, будто мысли совпадают. Одновременно поднимали головы на шорох, поворачивались в одну сторону и шли так без слов, пока не дошли до решётки у Шпалерной. Там он остановился, посмотрел на свои дешёвые электронные часы в резиновом браслете и спросил:       — Твой дедушка и правда часовщик?       Голос у него прозвучал почти взрослым. Яна кивнула.       — Zegarmistrz, — сказала. — Он так говорит всегда.       Одноклассник тоже кивнул.       — Это по-немецки?       Она пожала плечами.       — Нет. Польское. По маминой линии.       Они были одного роста. И было ощущение, что он сейчас попытается её поцеловать, как в кино. Яна подняла шарф, а одноклассник коротко вдохнул и резко сказал:       — Мы завтра уезжаем. Навсегда. В эту Германию.       Потом развернулся и быстро пошёл вдоль решётки. Яна смотрела ему вслед и думала, что люди так и уходят — сразу и в будущее, и в прошлое.       Им было по тринадцать.       Сейчас она думала, что раньше в тринадцать были взрослее.       Ане — пятнадцать. Когда вчера Яна приехала в отделение, та встретила её холодным, усталым равнодушием: «А, это ты». Она вообще была слишком спокойная — как человек, который спит с открытыми глазами и для которого всё вокруг ненастоящее, неважное.       Дежурный сообщил, что отец Анны уже на подъезде к Гданьску, и разрешил им с Яной посидеть рядом до его приезда. И, как тогда с мальчиком в парке, они почти не говорили. Просто сидели — вровень, под слишком чётким светом ламп, и смотрели в одну точку: один и тот же сон на двоих.       Ещё у входа в отделение Яна выключила смартфон. Потом всё равно мерещилось, будто даже сквозь «не беспокоить» пробивались нервные попытки Ангелы дозвониться — фантомные вибрации. Логично было бы коротко написать ей перед отключением что-нибудь — о случившемся ей сообщил дежурный, — но Яна не захотела. И, сидя рядом с Аней, лишь изредка повторяла себе, что ничего она Ангеле не должна.       Про отца дежурный сказал то же, что передала Ангела: он выехал сразу, как только стало известно о побеге из поезда. К моменту, когда Яна вошла в отделение, он был в пути больше часа. Пробок в это время уже не бывает. Значит, скоро должен прибыть.       Минут двадцать Яна и Аня просто сидели молча — лампа над столом дежурного гудела тонко, как комар в банке. Где-то хлопали двери и ходили люди, слышались голоса, в автомате для кофе просыпались зёрна. На стене тянулся зелёный свет эвакуации; стрелка китайских часов над входом перескакивала лениво, будто нехотя признавая время.       — Я не хотела, — сказала Аня тихо и ровно; под этой ровностью Яна слышала целое море эмоций — просто оно ушло в параллельный поток и там волновалось.       — Ты хотела, чтобы тебя услышали, — ответила Яна.       Аня опустила глаза: на костяшках в двух местах белел свежий пластырь; утром его не было. Она поддела край ногтем, отпустила.       — Я не хочу возвращаться, — произнесла она, не поднимая взгляда. И смысл был не «не хочу», а «не вернусь». Пауза. — Я думала, ты мне поможешь.       — История с адресом — это твоя идея была? — догадалась Яна.       Плечи дёрнулись, затем кивок:       — Не первая. Просто в этот раз сработало — из-за вещей.       По коридору прошли двое — от них пахнуло влажным уличным холодом; дверь хлопнула в другом конце.       — Я хочу тебе помочь, — сказала Яна.       — Сдать в приют? — Аня безэмоционально хмыкнула. На губах застыло очень знакомое пренебрежение.       — С такими выводами и действиями — вернее в детский сад, — ответила Яна той же интонацией и замолчала.       Аня моргнула, будто фраза попала в глаз; выпрямилась, шурша курткой, медленно повернулась к Яне и посмотрела с таким удивлением, будто увидела инопланетянина — или кофейный аппарат заговорил человеческим голосом.       — Ты… серьёзно? — произнесла с запинкой.       И в этой интонации, во взгляде, в самом тембре — во всём была Ангела: та самая праведная обида в ответ на любое несоответствие мира её ожиданиям. Яна почувствовала не укол, а растущую из жуткой глубины холодную ярость.       — Не, я по ночам ещё в стендапе подрабатываю, — ответила она с сухой усмешкой, кивнула на пространство вокруг. — А это — съёмочная площадка. Ещё пару дублей — и с конфетами домой.       Не ожидав такой реакции, Аня хлопнула ресницами и зависла. Вместе с ней зависла и пауза: дежурный на время закончил разговоры по телефону и нырнул в монитор, в соседней комнате голоса смолкли, нигде не хлопали двери; лампа на потолке тихо потрескивала, пластик стульев едва слышно скрипнул.       — Конечно серьёзно, — уже ровным голосом продолжила Яна. — Помощь — это создание условий, чтобы получилось желаемое. Решить вопрос с твоим проживанием. Запустить процедуру, чтобы твоё «не вернусь» стало маршрутом, а не побегом. А прятать тебя у себя — чушь и детский лепет.       Аня попыталась уложить в голове схему: что именно Яна собиралась делать, где тут «сейчас», где «завтра», где «процедура», а где — «жить». Но непонятного было слишком много — и в произнесённых словах, и между строк: в паузах, в точном подборе глаголов, в сухой логике без привычного «бедняжка, пожалею», в том, как Яна держала спину и не делала ни одного лишнего жеста. Ане не хватало ключей: мамины — с жалостью, обвинениями и нажимом — сюда не подходили. Других пока не имела.       — Значит… меня сейчас отпустят? — спросила она в итоге.       Яна в это время тоже прогоняла свои реакции через фильтр тонкой очистки: чтобы лишнее — обида, усталость, старые шаблоны — не прорвалось в голос, не ляпнулось в ответ. Снова и снова — будто это бесконечный тест на пройденный материал и способность не войти в чужую драму.       — Когда приедет отец — да, — подтвердила она спокойно и ровно. — Раньше он казался мне более-менее адекватным. Не знаю, как сейчас. Возможно, только казался.       Аня пожала плечами. Новые слова всё ещё требовали расшифровки, как надписи на чужом языке. Она ответила привычным:       — Хотя бы не орёт и не пилит. Больше… просто молчит. Будто от молчания я исчезну.       Но Яна снова не приняла.       — «Меня, лапочку, обидели, и теперь мне все должны» — удобная позиция, работает часто. Ею пользуются многие. Не только твоя мама.       На лице Ани вспыхнуло раздражение, почти ярость — как если бы кто-то очень больно и специально наступил ей на мозоль.       — Это не мешало тебе быть с ней! — бросила она зло.       Взгляд не долетел до Яны: зацепился за зелёную стрелку «выход», помигал там и откатился обратно.       — Почти каждый запрос ко мне начинается прошедшим временем: «были вместе». — Яна чуть повела плечом. — Дальше — взаимный бухгалтерский учёт обид и чек на неисполненные ожидания.       — Значит, ты такая же, как они. Как все, — с упрямой холодностью продолжила Аня.       Яне почему-то стало смешно, но она сдержалась и ответила с немного кривой улыбкой:       — И да, и нет. Да — я тоже ошибаюсь. Нет — я не перекладываю свои ошибки на неё. Я их описываю, чтобы не повторить. Это скучнее, чем драма, но полезнее. Ты можешь злиться на меня, — добавила, выровняв голос, — но это не отменяет необходимости думать самой и делать осознанный выбор. Чего именно ты хочешь — изменить свою жизнь или просто досадить… всем.       — И… что делать? — спросила Аня. Эмоциональная встряска помогла — равнодушие с неё сходило: побеждали нормальное желание жить и та наивная, но прекрасная пятнадцатилетняя уверенность, что всё не так фатально, как кажется, а значит, всё получится.       — По шагам, — сказала Яна. — Не завтра, а в следующую пятницу у нас встреча с психологом. В Варшаве. Будем только ты, я и специалист. Она именно по таким кризисам — помогает разобрать, что на самом деле стоит за фразой «не хочу жить с ними». Страх? Злость? Усталость? Чувство небезопасности? Разные вещи требуют разных решений.       Аня чуть наклонилась вперёд, кивнула — мысленно согласилась, — а вслух оттолкнула:       — Я была у психолога. В школе. Одни и те же тупые вопросы. Помощи — ноль. Всем нас… пофиг всем. В смысле — всё равно.       Яна частично согласилась:       — Такое тоже бывает. Я, например, могла просто назвать дежурному контакты твоих родителей и остаться дома. Он прямо сказал: моё присутствие не обязательно. Но я здесь — значит, мне не всё равно. И мне нужно твоё подтверждение, что и тебе не всё равно — в равной степени. Понимаешь?       Аня откинулась на спинку, взгляд ушёл в сторону.       — Сейчас у тебя один общий зонтик: «не хочу», — спокойно пояснила Яна. — Под ним может лежать три-четыре разных смысла, и их сначала нужно найти и назвать точными словами. Дальше, когда смысл ясен, цель формулируется просто — и «дорожная карта» появляется сама: где жить, какие границы проговорить, как выстроить контакт с отцом и другими, как минимизировать столкновения с мамой и бабушкой. А когда формула звучит как «хочу, чтобы от меня отстали, но были по первому зову», то на выходе и получается не пойми что.       — А до пятницы? Раньше нельзя? — Аня кивнула, провела пальцем по белому краю пластыря. — Они ж мне дырку в голове за это время сделают.       Яна слишком хорошо знала, как выглядят такие «дыры» — из слов, вздохов и звонков без пауз. Этот вопрос был у неё первым номером в списке с того момента, как она вошла.       — В пятницу — встреча, — подтвердила она. — А где будешь жить до этого — решим сейчас с твоим отцом.       Аня настороженно вскинула взгляд.       — Нейтральное место, — коротко уточнила Яна. — Без пани Людмилы и душеспасительных бесед. В идеале — без мессенджеров и соцсетей, которыми ты сама себя ещё будешь раскачивать. До пятницы твоя задача самая сложная из всех наших — войти в режим: сон, еда, занятия; не вступать в перепалки; не провоцировать самой. Остальное — после оценки. Я беру на себя звонки в школу психологу или педагогу и подтверждение нашей записи у специалиста.       — А витрина? — спросила Аня. — Если они начнут меня спрашивать?       — Для всех одна фраза: «Вопросы — через моего отца. Я сотрудничаю». И всё.       Усталость подступала. Яна взглянула на часы, на спину дежурного — ровная, сосредоточенная — и подумала, что в перспективе сегодня ещё разговор посложнее: с отцом Ани. Хорошо бы он оказался вменяемым. Их знакомство было шапочным — пару раз видели друг друга издалека, когда он забирал маленькую Аню на выходные. В их жизнь с Ангелой он не лез и не вмешивался — они разошлись до, и если вспоминать честно, лезла как раз Ангела — под флагом алиментов и морального долга перед ребёнком. И это лишь видимый слой: после истории с изменой каждое слово могло прятать под собой по три тени — ложь, умолчание, выгодную трактовку.       О том, что Ангела снова и очень активно начала встречаться с бывшим, Яна узнала на работе: к ней на консультацию пришла усталая женщина, села ровно, положила на колени сумку, на сумку руки и спросила: «Что будем делать с нашим цирком? Пани ещё не в курсе?»       Это была его вторая жена — законная тогда и, похоже, до сих пор.       Не заметив за размышлениями, как прошла петлю дорожек — от парковки через весь парк к кафе, — Яна вошла внутрь и остановилась в досадном изумлении: сегодня здесь было очень людно. Все столы и столики, даже места у бара — заняты. Воздух густел от запахов и музыки; над ним стоял весёлый гам голосов, и на этом фоне усталость показалась ещё тяжелее. Нужно было либо как-то отыскать свободное место — почти наверняка в тесном соседстве, — либо на ходу сочинять альтернативу: другое кафе, готовить самой, заказывать доставку… Всё это казалось сложным и, главное, совершенно не вовремя.       — Я тоже не ожидала, — улыбнулся рядом знакомый голос. — Извините, но ваше разочарование настолько явно, что я не удержалась. И кажется, у нас уже хорошая традиция — случайно встречаться именно здесь.       Яна улыбнулась, причём сама не знала — только лишь мысленно или физика тоже как-то поучаствовала. К чему лукавить и отнекиваться, если она на самом деле приехала сегодня в это кафе вовсе не за ужином, хотя и за ним тоже, но истина неумолима — Яна ждала этого голоса, этой улыбки и даже этого ударения на слове «случайно». После всех непрошеных приключений вчерашнего вечера и ударной пятницы ей отчаянно хотелось убедиться, что Рената ничуть не изменилась — такая же непосредственная, чуть колючая и обаятельно трогательная.       Яна медленно, если не сказать заторможенно, повернулась. Рената стояла рядом — тёмные джинсы, плащ, мокасины, сумка через плечо, в руке свёрнутый зонт — и улыбалась чуть смущённо.       — Сорри, если нарушила ваши какие-то мысли, — сказала.       — Эти не жалко, — честно призналась Яна. — Я просто пытаюсь сообразить, как… — Она развела руками. Человеческих слов у неё не осталось — только жесты.       — Очень просто — взять с собой. — Рената чуть наклонилась к стойке, указывая: — Видите, у них там контейнеры по символической цене. Я именно так и собираюсь поступить. Пойдёмте.       Поманив за собой, Рената отправилась воплощать план в действие.       — Господи, как всё просто, — выдохнула Яна с почти неприличным облегчением. — Гениально.       Бросив на неё взгляд через плечо, Рената рассмеялась:       — Ага. Зачем страдать, если можно не страдать? И не готовить. Кстати, как ваша вчерашняя тренировка чувствует себя сегодня?       Следом за Ренатой Яна взяла поднос, поставила на него несколько контейнеров и двинулась по линии самообслуживания. Тёплый пар тянулся от гастроёмкостей, лампы отсвечивали в нержавейке, и мир показался таким приветливым, как никогда.       — Спасибо, что напомнили. — На этот раз Яна даже улыбнулась, и даже почти не вымученно. — А я-то всё не могла понять, почему сегодня так устала. Правда. Кое-что свалилось незапланированно, и я за всем этим забыла.       Рената кивнула: бывает. Сама ловко набрала: кусок запечённого лосося с лимоном, тёплую гречку с вялеными томатами, салат с помидорами черри и козьим сыром, маленький контейнер крам из тыквы на потом.       — У меня персоналка отменилась — клиентка заболела, — сказала она, закрывая крышки. — Я решила воспользоваться окном и погодой: наберу вкусного и пойду к морю. Там сейчас закат будут показывать.       Яна, выбирая между куриной грудкой и овощной запеканкой, остановилась на второй; добавила кисло-сладкую капусту, немного печёной свёклы с грецкими орехами и маленький контейнер булгура с зеленью. Сомкнула крышки, поправила резинки. Слегка удивилась вслух:       — А ведь… — и сама же себе возразила: — Но идти отсюда…       — Минут двадцать, — кивнула Рената, — если напрямую через парк.       — Больше, — уверенно возразила Яна, вспоминая цифры на трекере во время пробежки, и… решилась: — Если хотите, могу подвезти. Знайте: я уже украла вашу идею — такой погодой и вечером пятницы грех не воспользоваться. И я заслужила хоть немного отдыха.       Они остановились в шаге от кассы. Вокруг было шумно, людно и как-то безрассудно весело.       Рената подняла глаза. Потом улыбнулась. Потом ответила:       — Знаете… грех не воспользоваться таким сказочным предложением. И про отдых согласна. Только… здесь на машине, мне кажется, не очень удобно. Здесь же сплошные пешеходники.       — Вы правы, — согласилась Яна. — Поэтому предлагаю докатиться до Орлово — или дальше, если не боитесь окраин, — а потом я верну вас обратно.       По очереди расплатились с кафе и не забыли прихватить салфетки.       — В Орлово сейчас хорошо, — поддержала Рената, складывая контейнеры в пакет. — А на «окраине», как вы выразились, я живу — и там не страшно.       Следуя её примеру, Яна только обречённо покачала головой и улыбнулась:       — Язык мой — враг мой. Причём только с вами я так сомнительно отличаюсь.       — Морс берём здесь или кофе по дороге? — мягко перевела тему Рената.       Яна с удовольствием переключилась и выбрала второе: это же отдельное удовольствие и маленькое-большое действо — взять кофе в байк-кафе. Обсуждая капучино, мокачино и прочие варианты с заходом в откровенную экзотику, они вышли на улицу. За то время, что провели в кафе, день не посветлел, а пасмурнеть уже было некуда — разве что в сумерки, но до них оставался ещё как минимум час.       — Я, пожалуй, назову лавандовый раф, — ответила Яна на вопрос о самых необычных кофейных опытах. — До сих пор не уверена, понравился ли… или просто настолько удивил, что нельзя сказать «не понравился». А вы?       Рената улыбнулась, на секунду вскинула взгляд в кроны, потом — туда, где между домами темнела полоса неба, и заключила:       — Тыквенный латте. Странный и необычный — очень осенний. Но здесь нет его. Мне не встречался.       — М-м, — задумчиво протянула Яна, — тоже не попадался.       Они как раз подошли к парковке, забитой машинами. Яне короткой сигналкой откликнулся симпатичный синий Volkswagen с эмблемой T-Roc.       — Сейчас… давайте всё это уберём назад, — предложила она разом и про покупки, и про папку, и про сумку с переднего сиденья.       — Какой… синий, — улыбнулась Рената и с удовольствием оставила позади пакет, сумку и зонт. В этот момент, словно пытаясь помешать или просто путаясь в руках, её смартфон ожил сразу несколькими входящими — будто кто-то бросил горсть камушков в воду.       Находясь по другую сторону, устраивая снятое пальто на заднем сиденье, Яна заметила, как Рената достала смартфон из кармана, разблокировала экран, быстро пробежала глазами, а потом — почти мстительно — ткнула в значок выключения. Гаджет уточнил намерение, получил «да» и погас, выпав из реальности.       «И она абсолютно права», — мысленно сказала себе Яна и, вспомнив вчерашний вечер, тоже выключила свой гаджет совсем, не только звук. Улыбнулась:       — Вот теперь побег зазвучал иначе.