До двенадцати свободна

— А эти… Колибки — это вообще где? — спросила Аня, чтобы не зевнуть вслух. Она сидела рядом, на переднем, и была нервно-оживлённой — как человек, который держит себя на взводе, чтобы не вырубиться прямо посреди разговора. Вчерашнее семейное торжество вышло шумным и долгим: молодёжь разошлась только под утро, и Аня, кажется, до сих пор ехала на этом остаточном драйве, смешанном с усталостью. Яна тоже не выспалась — но по другой причине. Её не утомляли чужие танцы и игры; её утомляло само «не дома». Не отпуск, не отель — там всё устроено так, что мозг заранее соглашается на временную жизнь. А вот ночёвки в чужих квартирах, даже самых уютных, даже в «родовых гнёздах» с правильными пледами и гостевыми наборами, давали один и тот же эффект: сон будто есть, а восстановление — нет. Тело вроде лежало, но внутри всё время кто-то сторожил. А в этот раз ещё мысли о Ренате перемалывал, плавно переходя с её побега на то, что с ней хочется сделать, когда догонит. И утром это вернулось ровно так, как Яна не любила больше всего: тихой разбитостью и раздражением, которое она не собиралась показывать — но оно упорно искало щель, чтобы вылезти наружу и испортить день. Сейчас Яна везла Аню на автовокзал. Суббота, десятый час утра, а Варшава будто ещё не проснулась до конца — и, как Аня, держалась на упрямстве, делая вид, что спешит. Машины ехали сердито и сонно, витрины стояли серыми, как недоговорённые мысли, а кофейни светились тёплыми окнами — единственным убедительным аргументом этого утра. — Между Сопотом и Гдыней, — ответила Яна. — Близко. Настолько, что ты ещё начнёшь фыркать, что тебя контролем задушили. Аня фыркнула. — Ты поэтому не хочешь, чтобы я у тебя жила? И почти сразу, будто испугалась своей прямоты, добавила — уже другим тоном: — В смысле… не из-за контроля. А из-за… — она посмотрела на Яну так, что слова стали лишними. Телефон коротко отозвался вибрацией. Первым импульсом было глянуть: вдруг там… хотя смешно. Вторым — злость на себя за этот импульс. Впереди нервно перестраивались машины, кто-то сигналил не по делу. На перекрёстке кто-то полез без очереди и Яна притормозила, пропуская — не из вежливости, а потому что сейчас ей нельзя было ни сорваться, ни дать себе лишнюю секунду слабости. — В том числе, — сказала она коротко. Она плавно тронулась на зелёный, держась в потоке так, как держат «хорошую мину»: без резких движений и без лишних пауз. Справа мелькнула кофейня с тёплым светом — как издёвка над теми, кто не спал. Аня кивнула — приняв ответ как есть. И тут же перевела разговор в безопасное, туда, где можно шутить и не проваливаться. — У тебя, оказывается, родни больше, чем я думала. И Раф… он прям изменился. Яна перестроилась левее, пропуская автобус, который решительно выходил из кармана, будто ему все должны по расписанию. — Это его родня, — уточнила она. — Но да. Мы в хороших отношениях. — Все? — Угу. Сзади кто-то снова недовольно посигналил на пустом месте, просто чтобы напомнить миру, что он раздражён. Яна не отреагировала, разве только взглядом в зеркало. Внутри у неё и так было достаточно шума. Аня прищурилась. Потерла глаза. — А твои? Кто-нибудь вообще есть? Яна почти улыбнулась: это был не «интерес» и не только способ не отключиться. Это была попытка выстроить картину мира, где у Яны есть опора. И одновременно — тонкий способ не получить вопрос, который Аня сама боялась: почему ты вчера не поехала к матери? — Мои — только родители и пара тёток, — ответила Яна спокойно. — Те, кого я знаю и с кем реально есть связь. Они в Питере. Двоюродные — в Германии. На светофоре поток опять скучился, и Яна на секунду отпустила газ, позволяя машине катиться самой — но управляемо. — А у тебя правда мама актриса? — вспомнила Аня. — Оба актёры, — кивнула Яна. — И мама, и папа. — Круто же! А ты почему… не туда? Яна усмехнулась, как человек, который выбирает короткий ответ, чтобы не открывать целый шкаф. Впереди мигнул поворотник чужой машины — в последний момент, как обычно. — Таланта не обнаружилось, — ответ в результате прозвучал мрачнее, че задумывался. Аня посмотрела искоса. — Ты сегодня злая. Не выспалась? Яна перестроилась, пропуская того самого «поворотника», и только потом ответила — спокойно, но сухо. — Абсолютно. Я не люблю ночевать в гостях. И вообще не дома — не люблю. И этот ещё… долбонафт с поворотником. Съезд к автовокзалу встретил их привычным утренним хаосом: кто-то тормозил посреди ряда, кто-то искал «вот тут я сейчас встану на минутку», кто-то уже ругался в окно. Яна объехала круг — без спешки, но с тем внутренним «давайте не сегодня», — и наконец нашла карман парковки на границе между «почти повезло» и «ну конечно». — У тебя до отправления минут двадцать, — сказала Яна, выключая мотор. — Давай ускоримся. Фликсбус стоял у платформы, как большая зелёная пауза — слишком яркая для этого серого утра. Автовокзал уже был в рабочем режиме: чемоданы стучали по плитке, стаканчики кофе пахли ванилью и спешкой, кто-то спорил в телефон так, будто на том конце решают вопросы геополитики, а не «я же говорил: восьмой сектор». Яна оставила машину чуть дальше — сознательно, чтобы не участвовать в этом нервном муравейнике — и они с Аней дошли пешком. Рядом, но без сцепки: так, как ходят люди, у которых есть общий маршрут, но у каждого — своё напряжение. Вещей у Ани почти не было: та же небольшая сумка, с которой она приехала вчера. Сегодня она выглядела полнее — Яна заметила аккуратно уложенный завтрак. Хорошо. Огромную фамилию бывшего мужа Яна как и раз и любила за то, что там как в таборе: все дети — свои. Аня снова глянула на табло — не столько проверить время, сколько убедиться, что всё реально: автобус существует, маршрут существует, выход есть. Яна повторила озвученный ранее план спокойно и намеренно «по шагам», включая у Ани режим задач: — Во вторник или в среду твой отец едет в Колибки. Смотрит комнату. Подписывает договор. Оплата будет — символическая, но будет. Чтобы это не «милость», а нормальная история. Аня проговорила медленно, закрепляя мысль, как закрепляют ремень: — То есть… ещё неделю там. — Да, — кивнула Яна. — Потом, в следующие выходные, перевезём тебя. И пока будет оформляться перевод между школами — ты просто привыкаешь к месту. Галя дальше тоже онлайн. Не потому что с тобой «что-то не так». А потому что тебе нужен один взрослый, который будет держать линию рядом, пока ты держишь свою. — Линию… — Аня фыркнула, но без яда. — Ты как всегда. — Ага, — спокойно согласилась Яна. — Я как всегда. Это моя сильная сторона. Пара людей перед ними замялась, кто-то искал свой сектор, кто-то спорил с навигацией, и они на секунду остановились в потоке — как будто вокзал сам делал паузу, чтобы дать договорить. Аня отвела взгляд и снова вернула. — Напишешь, когда доедешь, — сказала Яна. — Напишу, — кивнула Аня. Помолчала — и добавила тише, почти мимоходом: — Спасибо… что не пропала. Яна улыбнулась. — На здоровье, панда. Аня хохотнула — и тут же шмыгнула носом, будто сама удивилась, что это слово всё ещё живёт между ними. — Ты помнишь?! — Такое не забывается, — ответила Яна. И по интонации было понятно: это не про слово. Это про то тёплое, что когда-то между ними действительно было. Автобус открыл двери. Очередь дёрнулась. Аня поднялась по ступенькам быстро, без долгих прощаний — только махнула рукой уже изнутри: коротко, как делают люди, которые боятся задержаться на сантиметр дольше и почувствовать лишнее. Яна постояла ещё минуту, пока зелёная машина не вырулила в поток, и только потом пошла к своей. Не испытывая ни облегчения, ни вины — просто фиксируя: один контур закрыт. На сегодня. Осталось дождаться Рафала и домой. Телефон снова завибрировал, когда она уже завела мотор. На секунду даже сработало глупое ожидание: Рената. Поэтому, посмотрев на экран, Яна не сразу вспомнила, кто такая Мия. Да ещё строчки нервно спрашивали: Яна, можешь встретиться? Я приеду куда скажешь. Очень нужно. Чем быстрее, тем лучше. Она прочитала два раза. Потому что кроме путаницы между ожидаемым и действительным, мозг ещё автоматически оценивал неверное склонение, а также задавался вопросом: паника или срочность? В тексте было и то, и другое. В нагрузку сообщающее о новом, вообще никак не планируемом сегодня «контуре». Яна набрала ответ. Где ты сейчас? От Мии прилетело почти мгновенно. Недалеко от… Но здесь неудобно. Я не хочу здесь Яна не стала уточнять «почему». Если человек пишет «не хочу здесь», значит «не хочу здесь». Этого достаточно. Только спросила: Какой район точнее? На этот раз Мия прислала геолокацию. Яна на секунду задержала взгляд на карте — чтобы сориентироваться и решить, где им обеим будет легче дышать. Точка была в районе, который она знала: ничего уютного «само собой», но и не пустыня. Она вспомнила место неподалёку — спортивный клуб, куда раньше часто заезжала — здесь, чуть дальше, её квартира. Правда два года назад там, как и в Яниной жизни, что-то в управлении дало трещину и клуб «скатывался» прямо на глазах. Потом всё закрылось на реконструкцию, потом она переехала, а сейчас картинки обещали пространство, где помимо спорта можно переждать между делами или назначить встречу. Яна указала точку и подписала: Через 20 минут сможешь? Мия ответила не словом, а почти выдохом: Да. Уже. Бегу Через двадцать минут они встретились у входа — почти одновременно. Яна увидела Мию ещё издалека: она шла быстро, но не свободно. Вся собрана, вся «аккуратно». Волосы в высокий хвост. Пальто застёгнуто до горла. В руке — телефон. Яна махнула коротко. — Привет. — Привет, — ответила Мия. Голос тоже ровный, но слишком ровный. Так звучит человек, который всю ночь репетировал спокойствие. И всё это вместе не предвещало спокойствия Яне. Они вошли внутрь, Яна машинально отметила, что пространство клуба стало намного уютнее, чем два года назад. Раньше всё было просто и функционально: стекло, металл, пластик, запах резины, освежителя и санитайзера. Теперь появились тёплые лампы, деревянные панели, живые растения, которые не выглядят декорацией. Даже диваны — не для красоты, а чтобы реально сидеть. Мия ничего не отметила. Она шла так, будто любой лишний взгляд на интерьер — роскошь. Яна выбрала столик в lounge-зоне, где с одной стороны люди, а с другой — не слышно чужих разговоров. Заказала себе американо, Мие — воду, не спрашивая «что хочешь». Не потому, что командует — потому что Мия сейчас может утонуть даже в выборе напитка. Это читалось в мелочах. Как она села — ровно, не удобно, а правильно. Как расправила плечи, будто сама себе напомнила «не сутулиться». Как положила руки на колени — ладони вниз, пальцы собраны в аккуратный замок, слишком спокойный для человека, который спокоен. И в этом «слишком» было главное: не расслабление, а контроль. Даже взгляд Мии казался «коротким» — строго перед собой, потому что основной луч внимания вообще направлен внутрь. Когда же она подняла глаза на Яну, та не удержалась от мысленной отметки «необычный цвет», и даже не в смысле «красивый», хотя и это тоже, а такой, который сложно не заметить. Моргнув, Мия тихо, но твердо спросила: — Sprichst du Deutsch? Ты говоришь по-немецки? Яна кивнула. — Ja. Nicht perfekt, aber ja. Не идеально, но да. Мия выдохнула заметнее, и в этом выдохе было больше, чем облегчение. Яна знала, что русский для Мии родной, то есть — ее и мамин, она сама так сказала, но сейчас ей нужен был язык, в котором не придётся идти по льду. — Können wir auf Deutsch? Bitte. Можно на немецком. Пожалуйста. — попросила Мия. — Конечно, — ответила Яна тоже по-немецки, и на всякий случай добавила по-русски: — Если что — будем переключаться. Мия кивнула. И сразу, как будто сняв с себя чужую одежду, заговорила свободнее. — Ich habe Angst. Я боюсь. Слова прозвучали просто. Не театрально. Без «мне страшно, я не знаю, что делать». Просто факт. И от этого стало серьёзнее. — Кого? Или — чего? — уточнила Яна. На немецком вопрос получился даже суше. Мия посмотрела в чашку Яны, как будто там можно было спрятать стыд. Потом подняла глаза: — Seine Mutter. Его мать. Маму Фёдора. Яна удивилась, но никак не показала, не перебила. Дала Мии продолжить самой. — Я… — Мия на секунду споткнулась о русский, вернулась в немецкий. — Ich habe selbst den Kontakt gesucht. Я сама вышла на контакт. Я думала, что так правильно. Я думала… если я взрослая, я должна… — она выдохнула, — я должна показать себя нормальной. Уважительной. Уверенной. Ты ведь понимаешь, о чём я? — Да. И что случилось? — спросила Яна. Внимание Мии заметно стремилось умчаться внутрь — на полсекунды, на вдох. Но каждый раз она поднимала глаза и возвращалась к Яне, как будто держалась за неё, чтобы не уехать дальше. Во взгляде мерцали растерянность и страх — и упрямство, которое не давало им стать единственным содержанием. — Она… — Мия подбирала слова, — она не сказала ничего такого, что можно предъявить. Ни угроз. Ни давления. Но после неё у меня ощущение… как после очень холодного душа, только внутри. Она смотрит так, будто ты уже проиграла и просто ещё не знаешь об этом. Слушая Мию, Яна мысленно сверила её впечатления с собственным образом Кати — тем, что сложился ещё по переписке и созвонам: спокойствие, высокий контроль, точность. Человек, который не повышает голос, потому что ему это не нужно. И нанимает юриста не потому что боится, а потому что любит, когда у жизни есть схема и подписи в нужных местах. Глядя на Мию, Яна ясно видела, как это работает на её нервной системе: юридически — чисто. Психологически — будто ей уже выдали роль, и она только сейчас читает сценарий. — Поняла, — сказала Яна коротко. И, не затягивая, уточнила: — А что Фёдор? Мия качнула головой. Вновь опустила глаза, посмотрела на пальцы, посмотрела на Яну: — Я пока не готова с ним разговаривать. И… я думала, он дистанцируется от неё. Мне всегда казалось: он любит её, да, но держит дистанцию. А теперь мне кажется, что всё иначе. Они просто… aus demselben Holz geschnitzt. Из одного дерева вырезаны. Фраза прозвучала по-немецки особенно точно, и Яна уловила смысл: не «похожи», а «одной породы». Один материал. Одна закалка. — Им тесно рядом, — тихо добавила Мия уже по-русски. — Не потому, что они разные. А потому что одинаковые. И когда они рядом, я… я как будто лишняя. И… я боюсь её, — снова повторила Мия по-немецки. — Ich habe Angst vor ihr. — Попробуй ещё чуть развернуть, — попросила Яна. — Я хочу понять, чего ты боишься на практике. Давай без поиска формулировок и прикрас, а как есть, как приходит на ум. Мия посмотрела прямо, кивнула. — Мне кажется… — она запнулась, понимая, что то, что она собиралась сказать может прозвучать, как бред истерички, но все же решилась, — мне кажется, что ребёнок внутри меня… не мой. Он мой — физически, конечно. Но как будто уже принадлежит ей. Как будто я — просто место, где он сейчас находится. А она… она уже всё решила. И у меня вообще нет прав. Яна не изменилась в лице. Только взгляд стал чуть более собранным — как у человека, который услышал не «бред», а сигнал тревоги, переведённый на единственный доступный язык. В представлении быстро сложилось: это не про ребёнка «не её». Это про субъектность — про страх, что её сделают приложением к чужому решению. Беременность, незнакомые люди, язык — всё это легко превращает впечатление в угрозу. Не потому что Мия неадекватная, а потому что психика сейчас работает на опережение. И всё же в этой истории был факт, который Мия, похоже, не могла удержать и сбрасывала — Катя наняла Яну именно за этим: чтобы не было тумана. Чтобы права были прописаны — у всех. Чтобы никто не догадывался, а все знали. Это прозвучало отдельной строкой ещё в первом разговоре: Катя готова «уменьшиться» — не из благородства, а из расчёта на спокойствие и безопасность процесса. Для ребёнка, для Мии, для всех. Яна не стала говорить это как опровержение Мииных чувств. Чувства не опровергают. Их переводят в рамку. Она кивнула подтверждением: я услышала. И спокойно ответила: — Я понимаю, почему у тебя так ощущается. Катя умеет уменьшаться в договоре, но вживую она всё равно занимает пространство. Однако, давай держать один важный факт. Она как раз поэтому и наняла меня — чтобы никто не жил в догадках. Чтобы права были зафиксированы, а не «как получится». Пауза — короткая, дающая Мие шанс не защищаться, а услышать. — И она сама это проговаривала: она готова к ограничениям, если это снимает тревогу и делает процесс безопасным. Это не отменяет твоего страха. Но это меняет картину: здесь не про «забрать». Здесь про «обозначить границы». Яна не повысила голос, не добавила утешений — только разложила конструкцию. — Теперь вопрос практический, — сказала Яна ровно. — Что именно в контакте с Катей включило у тебя ощущение, что у тебя нет прав? Фраза? Тон? Решение, которое прозвучало как уже принятое? Мия кивнула, но кивок был пустой: не «да, поняла», а «я больше не вывожу думать». Яна это увидела и не стала настаивать. Сдвинула разговор на полтона — из протокола в человека. — Окей, — сказала она. — Ты сейчас не про формулировки. Ты про то, что тебе плохо и страшно. Мия выдохнула так, будто ей наконец разрешили не быть правильной. — Я прилетела вчера, чтобы встретиться с Галей, — быстро сказала она по-немецки. — Она очень приятная, мы говорили много. Ich dachte, das hilft. Und… ein bisschen hat es geholfen. Aber… Katja war nachts im Haus. Ich habe sie gehört. Deshalb bin ich früh gegangen. Und jetzt… всё равно нужно встретиться. Потому что… так не вежливо. Но мне страшно. Она замолчала. В этой паузе было главное: не слова, а выбор — попросить или не попросить. — Kannst du bitte dabei sein? — тихо сказала Мия. — Ты можешь быть рядом? На встрече. И, будто испугавшись собственного «пожалуйста», добавила уже по-русски — резко, почти обвиняюще, как защищаются: — Ты же мой юрист? Мы же так… так договорились, что ты будешь на моей стороне. Яна выдержала паузу — короткую, но весомую. Не чтобы наказать молчанием, а чтобы аккуратно снять одно слово: «сторона». Оно из тех, что мгновенно превращают разговор во фронт. Она поняла, что Мия сейчас видит схему простую и страшную: Катя, Галя — и она одна. Не потому что кто-то реально «против», а потому что так ей ощущается. И Яна в этой картине должна уравновесить стороны, чтобы у самой Мии появился воздух и право говорить. — Окей, — подытожила Яна, — давай проговорим две вещи. Она наклонилась чуть ближе — не вторгаясь, а собирая контакт в одну точку. — Первое: я буду рядом на встрече. Да. Именно потому, что тебе сейчас нужна опора и перевод из страшно в понятно. Мия моргнула — и в глазах мелькнуло облегчение, которое она тут же попыталась спрятать. — Второе, — продолжила Яна уже жёстче, чтобы не было иллюзий. — Я не работаю в режиме «моя сторона против их стороны». Это не суд и не война, а просто ситуация, где есть беременность, риски и много взрослых людей с деньгами и характерами. Моя задача — чтобы твои решения были твоими, чтобы общие условия были прописаны, а не выбиты тоном и кровью. Она сделала паузу и добавила — точнее, почти холодно: — И чтобы никто не перепутал твою уязвимость с согласием. Мия смотрела прямо, не перебивая. — Если тебе нужно услышать простую фразу, — сказала Яна, — вот она: я не дам сделать из тебя «участницу без голоса». Но и «всё будет по-твоему, потому что ты боишься» я тоже не обещаю. Мы всё будем делать законно, ясно и безопасно. И это, кстати, ровно то, зачем Катя меня и позвала: чтобы у всех были рамки, включая её саму. Мия медленно, задумчиво кивнула — уже иначе. Не «мне всё равно», а «я зацепилась». — Тогда… — сказала она по-немецки, и голос у неё дрогнул на одном слоге. — Тогда будь рядом. Пожалуйста. — Буду, — коротко ответила Яна. — Вы уже решили, где встретитесь? — Нет. И я сейчас опять буду выглядеть как истеричка, — выдохнула она, посмотрела на Яну, потом разблокировала телефон, нашла переписку и протянула. — Она написала только это. На дисплее светилось: Мия, это Катя. Мне важно знать, что ты в безопасности. Ответь одним словом: «ок/не ок». Разговор — потом, если ты захочешь. Ниже — Миино: Я в порядке. Спасибо. Позже напишу. — После этого я и написала тебе, — тихо сказала Мия, будто оправдываясь за сам факт «попросить взрослого». Яна кивнула. — Хорошо, — сказала она спокойно. — Катя в курсе, что ты жива и на связи, и она просто ждёт. Значит, можно сделать так, — Яна огляделась — пригласим Катю сюда. Нейтральная территория. Все в равных условиях. Яна достала свой смартфон. Сверху висели сообщения: от Ани — «блин, сколько ещё ехать» и фото тумана; от Рафала — «а мы во сколько выезжаем?»; от Ренаты по-прежнему — ничего. На секунду Яна почувствовала, как жизнь пытается расползтись на три вкладки сразу — семья, чужая паника, её собственное личное. И она поймала себя на странной, тёплой ясности: вот это — простые сообщения, её люди, бытовые вопросы — и есть опора. Не спасательство. Земля. — Если хочешь, я сама наберу Катю, — сказала она, поднимая взгляд на Мию. — Только две минуты: семейное утрясу. Будто тоже ощутив поток тепла, который прошёл по касательной Мия поспешно отозвалась: — Да-да, конечно, без проблем. Прости, что я в выходной и без договора. Яна едва заметно качнула головой — «не туда». — Мы сейчас не про договор, — сказала она ровно. — Мы про то, чтобы не наломать дров. Пока Яна отвечала Ане и Рафалу, Мия пила воду мелкими глотками и будто тренировала выдержку — как перед прыжком, который уже отменить нельзя. Момент, когда Яна набрала Катю, Мия пропустила. И заметно дёрнулась, когда после короткого гудка в динамике прозвучало: — Да, Яна. Добрый день, — и без паузы: — Вы сейчас с Мией? Яна на секунду перевела взгляд на Мию: та сидела ровно, будто уже держала удар. — Да. Катя и… можно вас попросить приехать? Я не драматизирую, но Мие сейчас правда плохо, и переписка ей не помогает — она всё читает «не тем голосом». Если у вас есть возможность — давайте встретимся, коротко. Катя отозвалась без особого энтузиазма, но утвердительно: — Хорошо. Где вы сейчас? — В клубе Атлас. Lounge-зона. Могу скинуть геолокацию. — Я знаю это место, — подтвердила Катя с какой-то странной, едва уловимой ноткой в голосе. — Буду минут через двадцать… пять. И добавила ещё чуть суше: — И давайте без драм. Яна не стала обещать «всё будет хорошо». Это звучит как дешёвая гарантия. — Договорились, — сказала она просто. — Хорошо. Связь оборвалась первой — не демонстративно, а по-деловому: Катя уже в движении. Яна убрала телефон, ещё раз огляделась, мысленно сверяясь с внутренним «не ошиблась». Вокруг неспешно разгонялся обычный субботний клубный шум — люди, движение, музыка фоном. Само пространство, словно декорация. Тихая нейтральность, в которой проще не сорваться в роли или наоборот — придерживаться заданных ролей. Когда она вернула взгляд Мии, та, будто только и ждала этого момента, качнула головой и сорвалась в: — Я не уверена, что… смогу. Мне стыдно. Я выгляжу неадекватной. Мне жаль… Яна подняла ладонь — не «стоп», а «я тебя слышу, но не давай себе утонуть». — Мия, — мягко, спокойно, уверенно сказала она. — Сейчас ты не «неадекватная». Ты беременная, в стрессе, в другом городе, между взрослыми людьми, которые умеют давить даже молча. Твоё тело делает ровно то, что должно делать: пытается защититься. И давай посмотрим на ситуацию с другой стороны, — продолжила Яна. — Как на очень хорошую проверку адекватности Кати. М? Она не улыбалась — не время. Но в голосе прозвучало то, ради чего Мия и позвала её — спокойная уверенность. — Если Катя взрослый человек, который правда хочет договориться и правда нанял меня, чтобы всем было нормально — она услышит. Не испугается твоего страха и не воспользуется им. Если же ей нужно только «как она решила» — это тоже проявится. Здесь. Сейчас. И лучше так, чем потом, когда ты уже совсем без опоры. Яна чуть понизила голос, переходя на немецкий — не для театра, а чтобы Мия услышала это телом: — Wenn sie verhandeln will, wird sie zuhören. Wenn nicht, sehen wir es sofort — und das ist auch Klarheit.»