Обещание

      Будильник на смартфоне по-раздражающему вибрирует прямо в ухо, и Маки, если уж по-честному, совсем не хочется выбегать на патруль куда-то в предрассветную темноту. Она поглубже зарывается спящему Юте в грудь. Пять минут. Дайте ей всего лишь пять минут — у нее быстрые, легкие ноги, и на кончиках пальцев уже зазубрено наизусть, как ловко застегнуть каждую пуговицу форменной куртки и задвинуть меч в ножны. Она не опоздает.       С Ютой становится спокойнее даже в этом бесчисленное количество раз проклятом городе, даже в стенах клана сенсея, даже под оценивающими глазами старейшин семьи Годжо — и Маки довольно неплохо понимает, почему старики не очень-то в восторге от того, кого будущий наследник притащил в родовое поместье. Но убийца семьи Зенин так или иначе каждую ночь (или почти каждую, если не брать в расчет выпавшие на темное время дежурства) клубком сворачивается под боком у нового главы клана. На правах той единственной, кому позволено охранять его сон.       Юта, на правах того единственного, кому вообще позволено ее касаться, по обыкновению старателен и неумолим до ужаса. Синие глаза темнеют, радужка сливается с черными зрачками, и Маки едва успевает отвечать на ласку должным образом. Глупые влажные глаза Юты, его руки на ее бедрах, его горячий рот, ее имя, произнесенное столько раз, что в голове начинает звенеть, что Юта действительно ощущается и ее погибелью, и самым безопасным местом на свете. Юта доводит ее до чего-то невообразимого и нечеловеческого, когда держит, ластится и целует. Когда тяжело дышит ей в губы, прижимаясь лбом к ее лбу. Так, что Маки и сама выучивается по-животному рычать и скулить.       Она гладит его за ухом, стараясь не потревожить и не разбудить, и осторожно, по-кошачьи выпутывается из объятий. Маки знает наверняка: сам Юта, скорее, отсечет себе руку, чем пошевелит ей, если Маки во сне прижмет ему запястье.       Всевидящие глаза клана Годжо смотрят через бумажные стены — глазеют на шрамы на ее обнаженном теле. Маки ведет плечом. Не напугаете.       Ей, может, даже немного нравится играть в преступницу. Сбегать под покровом ночи из постели принца (получавшего от нее по полной на тренировках в Токийском техническом) и черной молнией пролетать по царственным коридорам — так, чтобы никто не поймал и не засек.       Застежка на лифчике быстро поддается, Маки накидывает на плечи рубашку, просовывает руки в рукава, умело расправляется с пуговицами на манжетах. И, кинув взгляд на Юту, почти сразу же сдается на маленькую нежность и укрывает его одеялом по самый нос. Ты уж прости, Оккоцу. Не сидится ей на месте. Прежнее ее имя как-никак обагрено кровью, а на новое нужно заработать. Заслужить.       Ей остается только поднять с пола меч и зашнуровать ботинки за порогом, когда ее все же сонно окликают по имени.        — Маки-сан…        — Спи дальше. Тебе еще высиживать в переговорке все утро.       Юта приподнимается на локтях, взъерошенный, синеглазый, знакомый до каждого мускула и шрама. Ему безумно хочется быть рядом, вместе браться за самые заковыристые поручения против особого уровня, и от того, как законы великих семей все чаще требуют его присутствия в Киото, Юта натурально сходит с ума. И Маки тоже хочется быть рядом — как вечной сопернице и соратнице в одном лице.        — Ты одна сегодня в патруле?        — С Касуми из киотских. Не пропадем.       Оставить его просто так, конечно, было бы слишком подло. Босые ноги шлепают обратно. Юта приникает щекой к ее ладони так, как будто бы они расстаются по меньшей мере на столетие.        — Будь осторожна.        — Обижаешь. Чего я там не видела.       Щека Юты вспыхивает под ее прикосновением, когда Маки закрывает ему рот рукой и целует через ладонь.       Единственное, за что Маки действительно стоит волноваться, так это за то, чтобы никто не выловил в коридоре с этим раздражающим дежурным «юная госпожа». Дразнить Юту, который так неожиданно выбился в местную знать благодаря завещанию Сатору, все еще кажется слишком соблазнительной перспективой. Маки особо и не думает, прежде чем выболтать:        — Быть осторожной мне стоит лишь для того, чтобы не столкнуться сейчас ни с кем из вашего клана, Оккоцу-сама.       У Юты получается шутить на редкость плохо, но иногда удается попасть прямо в яблочко. Он перехватывает ее кисть, отнимает от рта, переплетает их пальцы, мягко касаясь костяшек губами.        — Маки-сама, одно ваше слово, и этот клан будет принадлежать вам так же, как и мне.       Поначалу она не понимает, но как только понимает, ее тотчас же бросает в жар. Преданные глаза Юты смотрят смело и просяще. У Маки как по щелчку заканчивается воздух в легких.

***

       — Бессердечно с твоей стороны. Оккоцу-семпай наверняка места себе не находит, — Мегуми лениво крутит тренировочный шест в руках, совершенно отстойно имитируя заинтересованность в товарищеском спарринге. Но все же уклоняется, когда Маки наносит неизбежный удар в плечо.       Маки фыркает и с силой вколачивает свой шест концом в щебенку.        — Ладно. Тайм-аут. И я не бессердечная. Я же не сказала «нет».       Мегуми пожимает плечами.        — Ты и «да» не сказала.        — Да кто ж так делает, — умоляюще говорит Маки. — Юта же ну… не дурак.        — Не дурак, — подтверждает Мегуми. — Поэтому точно знает, чего хочет. Хакари-семпай уже принимает от остальных ставки на то, когда Оккоцу-семпай сделает тебе предложение.        — Убью, — сквозь зубы цедит Маки. — Но спасибо за информацию. Знаю, из кого теперь выбивать дурь.        — Лучшей благодарностью будет, если ты перестанешь вытаскивать меня на площадку каждый раз, когда хочешь поговорить.       Маки давит в себе смешок. В спокойном и примерном Мегуми нет-нет да и проскальзывает что-то такое истинно зенинское. И Мегуми с его понимающим закрытым сердцем и беззлобными идеально выверенными подколами крепко встает на место младшего брата, которого у Маки никогда не было. Неласкового, колючего, но всегда идущего к непутевой сестрице по первому зову. Даже если вновь придется ступить на территорию семейства Годжо и взять в руки ненавистное оружие. Как-никак в разгаре боя Маки выговориться куда проще, чем за чашкой чая.       Мегуми с аристократической брезгливостью отряхивает спортивный комбинезон от рыжей песчаной пыли. Хочется, конечно, предательским ударом треснуть по макушке — за то, что он такой вот ужасающе честный и выскажет Маки все без всяких пряток и ходьбы вокруг да около. Эту честность от самой себя к себе самой Маки все никак не может себе позволить.        — Он по уши в тебя влюблен, и вы всегда неразлучны. Когда в следующий раз Оккоцу-семпай сделает тебе такое предложение, в его руке уже будет кольцо.       У Маки постыдно заканчиваются аргументы против. Она знает лучше, чем кто бы то ни было: Юте плевать и на чистоту крови клана, и на то, что знатные семьи обеих столиц клеймят ее как отцеубийцу и мятежницу, и на ее вздорный характер, от которого величественные храмы в Киото пришли бы в такой ужас, что сами собой бы рухнули грудой окрашенных досок. Юный глава клана Годжо со всей своей непосредственностью делится с ней белой курткой «проблемного студента» в морозные вечера, бережно латает ее раны и каждый раз обнимает только крепче, когда посреди ночи Маки начинает задыхаться, не в силах выдержать взгляд желтых мертвецки-холодных глаз Май, раз за разом повторяющих свою мантру-приказ. «Уничтожь все, сестрица. Все, до последнего».       Раз за разом Май оказывается мучительно права. Она умеет в совершенстве только разрушать. Руки от крови не отмываются — даже если соскребать старые шрамы до мяса.       Может, и не такой скверной идеей было пять лет назад уйти в забвение, обнимая и баюкая новенький меч как тряпичную куклу. Уйти далеко, где никто не достанет и ревностно оберегать свое горе с готовностью растерзать каждого, кто только попробует тронуть. Как волчица, у которой задушили в охотничьих силках всех щенков.       Но скрюченную на школьном дощатом полу Маки — с окровавленным мечом в обнимку — крепко держали за плечи. И это-то было бы по-настоящему бессердечным. По отношению к ребятам, которые обнимали ее, даже зная о ее преступлении. По отношению к Юте, который тихо всхлипывал ей в макушку, прижимая к себе и плача вместо нее. Потому что у самой Маки слез уже не оставалось.        — Юта должен понять, что от меня будет слишком много проблем.       Мегуми по старой привычке трет шею. Непослушные волосы так и торчат во все стороны — как и в школьные годы. Что-то остается прежним.        — А теперь попробуй сказать то же самое, глядя Оккоцу-семпаю в глаза.       Маки еще сильнее загорается желанием поколотить младшего. Потому что нет ну не может, ну не может он быть настолько по-невыносимому прав.

***

      Итадори воодушевлен программой обмена настолько, что как будто бы у него совсем отшибло память о том, как на его первом обмене с Киото студентам из дружественного техникума приказали расправиться с ним при первой же возможности. Гордится он своими птенцами очень сильно — не передать словами, и суетится с энтузиазмом воспитательницы-наседки в детском саду, рассаживая выпускников (почетных гостей Токийского технического!) перед экранами. Маки действительно чувствует себя родительницей на каком-нибудь детском празднике, и в какой-то момент в голову закрадывается совершенно подлая мысль, вгоняющая в краску: ну, а если вдруг у них с Ютой дети будут, то тоже так же Итадори-сенсей будет таскать их на все мероприятия колледжа?       От неправильных мыслей ее отвлекает Нобара — щедро намакияженная, с накрученными на утюжок локонами, на тонких шпильках-каблуках, поднимающих ее до желанного модельного роста. Точно на подиум.        — Маки-сан, девушки в форме это, конечно, очень сексуально, но ты не думаешь чуть-чуть обновить гардероб? — Нобара перегибается к ней через спинку кресла с верхнего ряда. — Малышня уже от твоего грозного вида дрожит.        — Неправда, — говорит Маки. — Я хорошо лажу с детьми.       С позволения Итадори (официальная версия, потому что Итадори-сенсею очень хочется казаться крутым и не признаваться ученикам, как долго он уламывал Маки на это) Маки в преддверии братского турнира двух школ уже раздала его мальчишкам тумаков на тренировках. Но получившие по первое число перваши смотрели на нее с благоговением и церемонно раскланивались после каждого урока. Хорошие пацаны. Будущие хорошие шаманы.       Мегуми в этом году остается в пригороде. Старшие по обыкновению пропадают невесть где. Тоге задерживается, не на шутку переживая, что Панда вновь перестанет подавать признаки жизни, и их неразлучная четверка останется неполноценной. Юта тоже задерживается — старики держат в Киото, видимо, глубоко обиженные на то, что на обмене глава великого клана будет все равно поддерживать токийских детей.       Видеть рядом с собой три пустых места довольно невесело. Нобара немного занимает эту пустоту своей болтовней, активно комментируя прикид каждого представленного шамана из команды соперников.       Юта появляется, когда уже в аудитории выключают свет (потому что глубокоуважаемый Итадори-сенсей вложил всю свою киноманскую душу в организацию всего в духе блокбастера нового поколения), и, к счастью, гости из Киото слишком заинтересованны в арене на экране, чтобы оборачиваться на него. У Юты самые ловкие движения в бою, но почему-то в повседневной жизни этот навык благополучно теряется, и он задевает катаной на поясе каждое чертово кресло в проходе.       Нобара стукает Маки по плечу и тактично отсаживается на пару мест в сторону.        — Твой бойфренд здесь, — говорит она и оттягивает нижнее веко у здорового глаза.       Юта смущенно проталкивается к свободному месту.        — Не занято?        — Твое счастье, что опоздал, — шепчет Маки. — Дети бы не дали тебе проходу, чтобы выпросить автограф.        Юта не успевает придумать оправдание. Маки и сама не дает ему подумать и просто утыкается лбом ему в плечо, как только он садится рядом. Говорить вслух она все-таки только еще учится. В переводе это означает вполне понятное и искреннее: «Прости, что вечно убегаю». Юта считывает все верно, и его ладонь находит ее руку. Маки, оглаживая его фаланги, почему-то впервые задумывается о том, что кольцо Рики теперь всегда висит на цепочке вокруг шеи. Больше не на безымянном пальце.

***

      Май утирает слезы широким рукавом, всеми силами пытаясь сделать вид, что она вообще-то совсем не плакала секунду назад. Но старшую сестрицу так просто не обманешь. Маки требовательно хватает ее за запястье и утаскивает за собой в комнату. Не хватало еще, чтобы Наоя со своими дружками видел ее слезы. В голове у Маки постепенно начинает проступать план мести брату, что-то из разряда глупого и детского подменить его краску для волос на какую-нибудь гадость, но все это не имеет никакого значения, пока твоя младшая сестра еле как держится, чтобы снова не разреветься.       Маки заталкивает ее в комнату и на всякий случай прижимает закрытую дверь своей спиной.        — Можешь прорыдаться, — говорит она.        Май зыркает на нее покрасневшими глазами и явно борется с тем, чтобы выдать какую-нибудь дерзость. Но, глотая слезы, выдает лишь:        — Ты и так думаешь, что я слабачка.       Маки яростно трясет головой.        — Ничего я не думаю! Да, ты у нас большая плакса, но тебе вообще-то от слез станет легче. Так что реви сколько влезет. И если кто-то из этих ублюдков попробует тебя тронуть, я попросту убью их.        — Ты знаешь, что сказал мне брат?       Маки воротит до тошноты от того, что сестра продолжает называть этого гада братом, кулаки сжимаются сами собой. Но нужно быть сдержанной и непоколебимой. Только так. Иначе ее мечта никогда не исполнится.        — Наверное, какую-нибудь тупость. Что еще ожидать от Наои.       Губы Май неожиданно растягиваются в некрасивой, пугающей улыбке.        — Никогда не угадаешь, сестрица. Он сказал, что я ему обещана.       Ей не хочется даже понимать смысла этих слов. В груди как будто что-то отрывается и летит прямиком в пропасть. Маки смаргивает накатывающий бред. Нет. Никогда. Она не позволит.       Май наконец дает себе волю и, крепко прижав колени друг к другу, трясется от беззвучного плача. Маки тут же опускается перед ней на колени и крепко хватает за обе руки. Так, как будто бы если она ее отпустит, то и сама Май исчезнет где-то в глубине бездонной пропасти.        — А теперь послушай меня, — собственный голос звучит по-чужому, по-взрослому (как хочется верить Маки). — Пусть треплется о чем захочет, если не боится, что я вырву ему язык. Думает, раз он сын главы, то ему и все позволено? Как бы не так! Ему еще отольются все твои слезы, когда я встану во главе клана!       Май ополоумевше смотрит на нее. Ну, совсем с катушек слетела, старшенькая? От этого ее взгляда Маки только сильнее дергает ее за руки.        — Не веришь, да? А я возьму и стану главой клана Зенин. И пусть только попробует кто-то хоть слово сказать против!        — Обещаешь, сестра?       У Маки нет абсолютно ничего, кроме рук Май в ее руках, но назад пути нет. Нет и никогда не будет.        — Клянусь.

***

      Они выныривают тайком через черный вход, чтобы не попасться малолетним фанатам, умоляющим щелкнуться с ними на память. Сумерки мягко сгущаются над знакомыми до боли сводами колледжа, где была прожита целая жизнь. Самая лучшая жизнь, потому что Маки, наверное, никогда не была так счастлива. Когда они жгли бенгальские огни на задворках школы, собирались на ночевки с маджонгом и хоррорами, тайком от старших таскали пиццу в общагу и засыпали одной грудой тел, уткнувшись в теплую шерсть Панды.       Юта по-джентльменски подает ей руку, чтобы помочь спуститься со ступенек, и Маки говорит на выдохе, одновременно с тем, как их ладони соприкасаются:        — Я боюсь, что не справлюсь.       Он растерянно хлопает глазами.        — Не справишься с чем?..       В картине мира Юты точно нет места таким вещам, с которыми бы великолепная Маки-сан не смогла управиться. Маки спрыгивает с лестницы.        — С тем, чтобы… ну… стоять во главе клана… — насилу выдавливает она. — С… с тобой.        — Маки… Без тебя я бы уже закрылся в кладовке и рыдал от того, как все из рук валится. Я не вру. Мне кажется, что это у меня получается кошмарно.        — Ничего не кошмарно! — надувается Маки. — Ну… во всяком случае точно получше, чем у Сатору.       Они оба замолкают. Для полной картины не хватает только упомянуть имя Май и разрыдаться у него на груди, потому что Маки всего лишь гордая дура, не сумевшая уберечь самое дорогое. Но при этом больше всех хвалившаяся о том, как близко она подобралась к своей мечте. Пока ей не подожгли крылья — аж до обугленных костей.        — Дело… дело совсем не в клане так-то, — вдруг говорит Юта.        — А?        — Я же и сам чужак. Просто Годжо-сенсей отчего-то решил, что я сумею позаботиться о его семье.        — У тебя отлично получается… — начинает Маки, но договорить не успевает. Юта — с алеющими щеками и этими своими самыми невыносимыми глазами в мире — выпаливает, перебивая:        — Я, наверное, не вправе распоряжаться чужим кланом, но с уверенностью могу пообещать тебе свою жизнь!       В голове у Маки почему-то крутится только идиотская мысль о том, сколько денег сколотил на них Хакари. Она протягивает руку вперед, заправляя на ухо черную прядь, и едва не обжигается о горящую румянцем щеку Юты. Дурачье, ох и дурачье. «Именно поэтому и втюрилась».        — Ты мне доверяешь? — тихо спрашивает она.       Юта целует ее руку.        — Доверяю все, что только у меня есть.