Примирение с тенями

Прошло несколько недель с того вечера на скамейке. Несколько недель осторожных прикосновений, украденных взглядов и тихих разговоров в его библиотеке после закрытия. Их связь, зародившаяся в тени обмана и боли, теперь пустила хрупкие, но живые ростки. Они учились доверять друг другу заново, и каждый вечер, проведенный вместе, был шагом в неизвестное. В эту ночь они шли к его дому, молча, плечом к плечу. Воздух был густым и влажным, а отдаленные звуки джаза с улицы Бурбон лишь подчеркивали интимность их уединения. Генри опирался на трость чуть сильнее обычного — долгий день и вечер давали о себе знать ноющей, привычной болью в бедре, но мысль о таблетках, притупляющих ощущения, сегодня была ему отвратительна. Сегодня он хотел чувствовать всё. Его дом, темный и молчаливый, встретил их прохладой и ароматом старого дерева и воска. Генри щелкнул выключателем, и мягкий свет лампы выхватил из полумрака изумрудную бархатную обивку дивана и пляшущие в камине язычки пламени, которые он растопил перед уходом. Он повернулся к Норме, прислонив трость к резной спинке кресла. В его серых глазах, обычно скрывавших всю боль мира, теперь горел совсем иной огонь — сосредоточенный, властный и полный немого вопроса. — Я боялся, что ты передумаешь, — его голос прозвучал низко и немного хрипло, нарушая тишину. Норма, не отводя взгляда, сбросила легкую накидку. Её рыжие кудри, растрепанные вечерним бризом, казались ореолом пламени вокруг лица. — Я не из тех, кто легко отступает, Генри. Особенно, когда нашла то, что искала. Он сделал шаг вперед, превозмогая тупой спазм в ноге. Его руки легли на её плечи, а пальцы вплелись в её волосы, ощущая их упругую шелковистость. — А что ты искала? — прошептал он, приближая лицо к её лицу, чувствуя её теплое дыхание на своих губах. — Пристанище, — так же тихо ответила она. — И нашла его в самом колючем человеке, которого только можно представить. Их губы встретились уже без тени нерешительности. Это был не исследовательский поцелуй у реки, а утверждение, полное накопившейся страсти и тоски. Его руки скользнули по её спине, прижимая её к себе так плотно, что сквозь одежду он чувствовал каждый изгиб её миниатюрного, хрупкого тела, каждый трепет. Он вел её назад, к дивану, и они опустились на изумрудный бархат, не разрывая поцелуя. Жар от камина обжигал их кожу, смешиваясь с внутренним огнем. Его пальцы дрожали, расстегивая пуговицы на ее блузке, обнажая плечи, усыпанные россыпью золотистых веснушек. — Боже, ты прекрасна, — вырвалось у него, когда его губы коснулись ее кожи. Он целовал ее шею, находя чувствительную впадинку у ключицы, заставляя ее выгибаться и тихо стонать. Его ладони скользнули ниже, и он с благоговейным трепетом коснулся ее маленькой, но удивительно упругой и нежной груди. Его большой палец с нежностью провел по ее контуру, а затем губы сменили пальцы. Он покрывал ее нежную грудь томными, влажными поцелуями, лаская и возбуждая, а его язык кружился вокруг затвердевшего, чувствительного соска, доводя ее до исступления. — Генри… — простонала она, ее пальцы впились в его волосы, сминая безупречную укладку. Он отвел лицо, его дыхание было тяжелым и горячим. — Я хочу видеть тебя. Всю. Он помог ей снять оставшуюся одежду, и она предстала перед ним в свете огня — хрупкая, как фарфоровая куколка, но с телом живой, дышащей женщины. Рыжие кудри, упругая грудь, тонкая талия и бесконечные веснушки, словно рассыпанные по мрамору золотые пылинки. Он замер, плененный этим зрелищем. Потом его руки потянулись к его собственному ремню. Движения были немного скованными, он инстинктивно перенес вес на здоровую ногу. Когда он скинул брюки, в свете пламени обнажился длинный, багровый шрам, пересекавший его бедро. Норма не отвела взгляд. Напротив, она потянулась к нему, и прежде чем он смог что-либо сказать, ее губы коснулись шрама. Не в поцелуе жалости, а в поцелуе принятия. В прикосновении, которое говорило: «Я вижу твою боль, и она — часть тебя, которого я хочу». Этот жест сокрушил последние преграды. С низким стоном он привлек ее к себе, и они слились в объятии на мягком бархате дивана. Его тело покрывало ее, и в его движениях не было ничего от хромоты или слабости — лишь мощь, сдерживаемая нежностью. Она отвечала ему с такой же страстью, обвивая его ногами, ее пальцы скользили по его спине, впиваясь в напряженные мускулы. Он входил в нее медленно, давая ей привыкнуть, глядя в ее широко раскрытые янтарные глаза, в которых плясали отражения каминного огня. И когда они начали двигаться в унисон, это был не просто секс. Это был разговор на языке, понятном только им двоим. Шепот кожи, прерывистое дыхание, тихие стоны — все слилось в единую симфонию, заглушающую боль прошлого. Он шептал ей на ухо слова, которые не говорил никому и никогда: о ее красоте, о своем желании, о том, как ее пламя согревает его остывшую душу. А она, задыхаясь, лишь повторяла его имя, как заклинание, как единственную правду в этом кружащемся мире. Когда волна наслаждения накрыла их, это было не стремительной бурей, а долгим, мощным приливом, смывающим все страхи и сомнения. Они замерли, сплетенные в объятиях, их сердца стучали в унисон, а тела были влажными и горячими от жара камина и их собственной страсти. Он лежал на боку, прижимая ее к себе, стараясь не переносить вес на больную ногу, но не отпуская ее ни на секунду. Ее голова покоилась на его груди, а его пальцы медленно, лениво перебирали ее рыжие кудри. Из камина донесся тихий треск догорающего полена. Генри закрыл глаза, вдыхая запах ее волос, смешанный с ароматом дыма и бархата. Боль в ноге все еще пульсировала где-то на задворках сознания, но сейчас она казалась такой далекой и незначительной по сравнению с теплом ее тела и абсолютным, оглушительным миром, который он обрел в ее объятиях.