О сложностях привязанности

Уэнсдей прекратила делать вид, что занята, сразу как только Энид вышла за дверь. Волчица собиралась провести весь день с друзьями в Джерико, и это было идеальное время для приведения плана Уэнсдей в исполнение. Она подготовила всё необходимое: отрезы ткани (белый для тельца, бледно-розовый для внутренней части ушей и багрово-красный для необузданных пятен на шкуре), иглы нескольких типов (особой её гордостью была огромная ржавая цыганская игла, подарок родственников из Румынии, превосходное оружие, доказавшее свою эффективность на практике), нити из гривы кэльпи, набивку, лично вываренный ею из костей клей и пластмассовые глаза с золотым отливом. Словом, только качественные материалы, иного Аддамс себе позволить не могла. Уэнсдей тщательно проанализировала профильную литературу, изучила и категоризировала основные методы и приёмы, выбрала наилучшие и теперь была превосходна подкована теоретически. Она легко выяснила пароль от личной портативной электронно-вычислительной машины Энид («Это называется «ноутбук», Уэнсдей!», — уморительно закатывала глаза волчица), понаблюдав за соседкой тайком, усвоила главные принципы обращения с техникой и интернетом и даже прибегла к помощи Вещи в подборе компетентных визуальных инструкций. Осталось главное, самое кощунственное, самое нечестивое: сшить плюшевую игрушку… с помощью социальных медиа… для Энид. *** Уэнсдей Аддамс точно знала, когда всё в ней и вокруг изменилось бесповоротно. В День Объятий. Да, именно так, заглавными буквами. Держа Энид в кровавых, непривычно крепких объятьях, она чувствовала, как с напряжением прошедшего дня из неё вымываются ненависть к прикосновениям (если это Энид), к ярким вырвиглазным цветам (если они на Энид, как это нелепое, мягкое розовое пальто, в которое Уэнсдей зарывается носом), безразличие к чужим страданиям (о, как сильно она хотела забрать каждую капельку боли, испытанную Энид этой ночью, всеми прошлыми и всеми последующими) и желание держаться подальше от ослабляющей привязанности (потому что только благодаря иррациональной привязанности Энид она ещё жива и может обнимать волчицу). И вымытые чувства замещались прямо противоположными: стало нужно касаться, видеть, слышать, быть. Эти… чувства ощущались как самое большое в жизни Уэнсдей предательство — предательство её рационального разума. Будто он не считал, что нужно держать под контролем эмоции, когда они касались Энид. Ещё никогда она не ощущала себя такой беспомощной и нуждающейся, такой слабой… И всё это на глазах толпы школьников. Они были не Энид, поэтому всё так же вызывали раздражение и зуд в пальцах: надо выколоть им всем глаза, чтобы никто не видел, как Уэнсдей Аддамс сгорает заживо в руках волчицы. Это было такое ужасное чувство, что хотелось остаться в нём навечно, комаром в янтаре, сушёной головой тсантса среди безделушек Энид. Невероятным усилием воли, с кривой, ломающей рёбра болью, Уэнсдей смогла взять себя в руки и оторваться от Энид. У неё были задачи поважнее. Например, отмыть с Энид кровь и позаботиться — какое противно-сладкое слово — о её ранах. И она позаботилась так, как не смогли бы ни в одной больнице, снова перешагивая через свои принципы, позаботилась так, как мог только Аддамс, испытывавший к кому-то такую острую бурю чувств. Уэнсдей тогда смогла затолкать их подальше в себя и решила разобраться со всем на каникулах — подальше от катализатора. Не то чтобы она правда надеялась, что вдали от Энид ситуация выправится и её внутреннее состояние вернётся в норму, но она и предположить не могла, что будет так плохо. Эдгар Аллан По говорил, что не иметь возможности побыть одному — это большое несчастье. Ещё никогда Уэнсдей не была так не согласна с его гением. Отсутствие Энид ощущалось физически. Просыпаясь, Уэнсдей поворачивала голову и впадала в ступор, когда не видела соседку, и всплывающее за этим воспоминание, что они на каникулах, и Энид здесь быть не может, приносило разочарование и негодование. Сеансы написания романа в тишине протекали продуктивнее и комфортнее, но Уэнсдей обнаружила, что без бубнежа, возни и дрянной попсовой музыки на фоне тексты выходили неправильными, недостойными: всё чаще она отправляла листы в мусор, недовольная написанным (и собой). Но гораздо, гораздо чаще её одолевали мысли о том, чем занимается Энид на каникулах, как складываются её отношения со стаей и семьёй после обращения и не нужно ли точить серебряные кинжалы на случай, если Энид обижают дома. Уэнсдей даже почти пожалела о том, что сварила подаренный Ксавьером телефон в кипящем масле; с ним было бы проще добыть информацию о положении Энид. Может, это помогло бы притупить преследующее ощущение пустоты. Уэнсдей всегда была чем-то наполнена: идеями для новых пыток, приключений, расследований или глав романа, но после Дня Объятий она как будто… сломалась? Осталась без чего-то важного? Начала желать чего-то, что не могла получить? Эти мысли казались раньше абсурдными и бесполезными, а теперь стали обыденными, и Уэнсдей даже не могла сказать, к лучшему это или к худшему. С одной стороны это мешало ей жить как прежде. С другой — жить как прежде означало не вернуться в Невермор и не встретиться с Энид. А она ведь хотела вернуться в Невермор?.. В этом было нечто лавкрафтианское: Уэнсдей чувствовала что-то неописуемое, потому что столкнулась с чем-то непознаваемым. Запутанные навязчивые мысли и чувства выглядели как требующая разгадки тайна. Уэнсдей Аддамс обожала тайны. Она принялась за расследование с утроенной энергией (оно ведь было личным) и решила начать со структуризации событий, приведших её к этой точке, и своих чувств на сей счёт, достала пробковую доску и принялась за список. И спустя пару бессонных ночей, десятки литров кофе и сотни странных взглядов от родителей Уэнсдей смотрела на доску и переживала коллапс мировоззрения. Шок был сильнее, чем когда она подключила себя к высоковольтному трансформатору. Её скелет и внутренние органы словно перемешивались в кашу, а потом вставали на места. Это было прозрение, проникновение за горизонт событий чёрной дыры, прикосновение к главной тайне вселенной. Это объясняло всё, это расставляло по полочкам каждую мысль и эмоцию. Она была влюблена в Энид Синклер. Именно этот макабрический вывод красовался на доске. Это был поистине апокалиптический конец для всего, во что Уэнсдей Аддамс верила и чем жила. Ошибки быть не могло: Уэнсдей была какой угодно — старомодной, социально отчуждённой, эгоистичной, эксцентричной, помешанной на том, что считала важным — какой угодно, но не глупой. Она больше не хотела как можно скорее и кровавее избавиться от соседки, теперь она хотела быть с ней как можно дольше и ближе, быть причиной её смеха и причиной смерти тех, кто заставлял её плакать. Это было точь-в-точь поведение её родителей, и Уэнсдей очень, очень желала испытывать отвращение к мысли, что станет вести себя с Энид так же, как отец с матерью, но не могла. О, нет, она была в предвкушении этого. Она сможет увидеть столько новых эмоций на лице Энид, стольким её удивить, расстроить и порадовать. Её не приводила в такой восторг даже мысль провести досуг с дядей Фестером или поспать в холодной тишине морга после выслеживания серийного убийцы. И у неё не возникло даже мимолётного желания сбежать от этих чувств — вот что самое ужасное. Она не трус, и встретит эту неизбежность как настоящий Аддамс — ведь Аддамсы или не любят вообще, или любят до умопомрачения, до смерти и дальше. Уэнсдей невольно представила, каково это — провести всю жизнь с человеком, который вызывает в тебе столько новых, необычных, горько-сладких, гнусных в своей красоте эмоций, и, похоже, какое-то дурацкое выражение образовалось на её лице, потому что Вещь забился в шокированном истерическом припадке. Уэнсдей пригвоздила надоедливый придаток к стене, а колючее осознание пригвоздило её сердце к позвоночнику: Энид Синклер ещё не была её. Что ж, она исправит это с холодной, эффективной безжалостностью. Аддамсы всегда получают то, что хотят, а Уэнсдей хотела Энид. Какая гадкая, пленительная аксиома. *** Так Уэнсдей оказалась здесь, за ноутбуком Энид. — Привет любителям кройки и шитья, привет, дорогие друзья!.. Девушка с экрана улыбалась так, будто рот себе порвать хотела (не как Энид, Энид светилась, когда улыбалась, и делала мир вокруг чуточку терпимее), и в другое время Уэнсдей была бы не против на это посмотреть, но сейчас у неё другие планы. — Да-да, к делу, пожалуйста, — она побыстрее перемотала видео и углубилась в визуальные инструкции. Возвращение в Невермор прошло… сносно. Масса подростков всё ещё была раздражающей, уроки — бесполезными, а сплетни — скучными. Но Уэнсдей солгала бы, если бы сказала, что не изнывала в предвкушении встречи с Энид. Уэнсдей позволила обнять себя, искренне наслаждаясь теплом чужого тела и возможностью неловко гладить соседку по спине. Радостно-смущённая улыбка Энид разворошила гнездо каких-то кусачих насекомых в груди Уэнсдей, породила навязчивое желание проследить линию её губ пальцами и тем укрепила Аддамс в выводах. Дело оставалось за малым: покорить сердце волчицы, присвоить её и сделать своей. У рода Аддамсов длинная и богатая история ухаживаний за возлюбленными, и накопленные за поколения опыт и методы позволяли Уэнсдей не сомневаться в успехе. Вот тут-то и начались проблемы. Энид была самым необычным человеком в жизни Уэнсдей. Только она уважала её личные границы, терпела её характер и неутомимо пробивалась через корку жеоды её естества. Энид не была кем-то заурядным, и заслуживала самых незаурядных вещей и эмоций. А методы ухаживаний Аддамсов были… ну, затасканными: чего только стоил тот, с декламацией всего Джона Китса. А ещё Уэнсдей обнаружила в себе неприятный страх отпугнуть ими Энид. Она вряд ли оценила бы совместный вызов и изгнание злых духов, соревнование «кто кого первым утопит в ванной» или проникновение в психиатрическую лечебницу для ознакомления с бытом пациентов. Итак, Уэнсдей решила, что методы должны подходить её волчице. Быть… «адекватными». Не «странными». Если это означало снова наступить на горло своему мироощущению — что ж, Уэнсдей сделает это с нездоровым, истинно аддамсовским удовольствием. Её понемногу начинали пугать перспективы того, на что она готова пойти ради Энид, но она не могла найти ни одного вменяемого аргумента «против». Все разбивались о «я буду видеть её, слышать, чувствовать, любоваться и боготворить». Безвкусная литература, посвящённая человеческим взаимоотношениям (нашедшаяся в библиотеке Невермора в подозрительно большом количестве), предлагала Уэнсдей два основных метода: свидания и подарки. Приглашать Энид на свидание не хотелось. Это было банально, пресно, а в Джерико не было мест, достойных того, чтобы Энид озарила их своим присутствием. Ну, кроме кладбищ и склепов, но этот вариант Уэнсдей уже отмела. Подарки стали очевидным и безопасным выбором. Просто, но не тривиально, умеренно и со вкусом — Уэнсдей не предвидела сложностей на этом пути. И всё же что-то опять пошло не так. Мёртвые цветы, символизирующие смерть рацио в борьбе с чувствами, хрупкость надежд на взаимность и желание остаться с человеком до конца, до совместного увядания и растворения в небытии, Энид приняла за гербарий к заданию по травологии, рассыпалась в благодарностях и бережно поместила в свои глянцевые журналы. Превосходный клинок древнеассирийской работы, всем своим видом кричавший, что Уэнсдей считает возлюбленную такой же непостижимой, изящной, но смертоносной, Энид вернула обратно с улыбкой и робким: «Уэнс, ты оставила на моей стороне, ничего, что я к нему прикасалась?» Уэнсдей была растеряна. Тут или она чего-то не понимала, или Энид погрязла в отупляющем влиянии социальных сетей настолько, что растеряла все извилины своего крохотного волчьего мозга. Был и третий вариант — полное, радикальное отсутствие взаимности, — но он вызывал липкий холод в груди (первый в жизни Уэнсдей холод, которым не получалось наслаждаться), потому Аддамс предпочла его не замечать. Вещь считал, что к подаркам нужно прилагать записки, поясняющие серьёзность намерений Уэнсдей. Но она пыталась, и в этот момент её писательский талант сдох и смердел, потому что из-под пера выходило что-то вроде «ты — единственный свет в моём тёмном мире, пятнышко цвета на моей чёрной душе, я твоя и хочу, чтобы ты была моей». А Уэнсдей, может, и была влюблена, но ещё не блевала радугой, чтобы писать такое. Тогда Вещь предложил прямо признаться Энид в чувствах и оказался заперт в ящике. Уэнсдей пока не готова была сказать о своих чувствах открыто. Ей хватало каши в голове и хлещущих через край эмоций, уничтожающих её личность. В поисках выхода из тупика Уэнсдей обратила внимание на чудовищное количество плюшевых игрушек всех цветов и размеров, разбросанных по половине комнаты Энид. О, Люцифер, она ведь не собиралась падать так низко, опускаться до такой приторной банальщины?.. Конечно, собиралась. Речь шла об Энид. Она не стала идти и покупать игрушку — это означало бы идти лёгким путём и к тому же потакать вездесущему алчному капитализму. (А ещё Уэнсдей хотела, чтобы её частичка всегда была рядом с Энид, даже в её разноцветной постели). И теперь гроза и спасительница Невермора сидит и старательно повторяет действия за девушкой на экране. Уэнсдей, разумеется, умела шить — приходится, если хочешь зашивать себе раны после игр с дядей Фестером — но создание плюшевой игрушки находится на совершенно другом уровне. Слишком много особенностей и мелких деталей, другой покрой и необходимость набивать внутренности плюшем. Интересный опыт, обычно Уэнсдей внутренности вытаскивала. Прежняя Уэнсдей скорее руки бы себе оторвала, чем стала заниматься подобным. Но прежняя Уэнсдей не была знакома с Энид Синклер, и нынешней Уэнсдей было её даже жаль. Мир был дьявольски унылым и враждебным местом без смеха, голоса и глаз Энид. А её забота — ох, её забота была сладчайшей пыткой, заставляющей чувствовать себя одновременно беспомощной и защищённой. Уэнсдей долго не замечала, что на её лице растянулась идиотская улыбка, что на улице темнеет, что волчонок в её руках получается кривой и скособоченный, что Вещь подаёт панические знаки «уже вечер, заканчивай!». Она наносила финальные штрихи, думая только о реакции Энид. Она будет удивлена? Обрадована? Начнёт скакать на месте от счастья? Что она скажет? Она её обнимет? А может не просто обнимет… В коридоре послышались торопливые шаги, и вперёд Энид в комнату влетел её крик: — Уэ-э-э-энсдей, я так устала! Дверь за её спиной распахнулась, не оставив ни секунды на размышления. Уэнсдей рывком вернулась в реальность, будто вынырнула из видения. Дорогой Сатана, всё пропало. В её руках было плюшевое отродье Бездны, достойный экспонат для музея мутантов: разной длины ноги, разного размера несимметричные уши, чересчур короткий хвост. Невозможно! Уэнсдей была хороша во всём, за что бралась. Это всё влияние Энид, бесконечные мысли о ней. — Соседушка? Наверное, стоило всё же купить профессиональную швейную машинку и найти для неё укромное место? Или не стоило доверять этим инструкциям? — Уэнсдей, что ты дела… — Ничего! — резко вскинулась Аддамс, вскакивая и пряча игрушку за спину. Но было поздно: Энид уже стояла прямо перед ней и явно заметила всё, потому что округлила свои невыносимо голубые глаза и мягко потянула Уэнсдей за руку, призывая показать. Уэнсдей не смогла сопротивляться. Энид высвободила уродливого волчонка из пальцев Уэнсдей, поднесла к лицу, будто стремясь уловить каждую деталь, и беззвучно заплакала. «Потрясающе, Аддамс. Ты всё испортила. Теперь ты — причина её слез, снова, и она тебя ненавидит. Как только она скажет, что больше не хочет иметь с тобой дел, нужно пойти и утопиться». — Это… это ты сделала? — Очевидно. — Для?.. Уэнсдей вздохнула тяжелее приговорённого к распятию. А потом в тело словно вернулась её сущность, и внутри поднялась гневная решительность. Она сможет сказать Энид всё, даже если будет отвергнута. Она Уэнсдей, мать её, Аддамс! — Для тебя. Я хотела тебя порадовать и сделать что-то своими руками. Это убожество не должно было быть таким… убогим. Это должно было отражать твою сущность, то, какая ты невероятно красивая и всесокрушающая. Мне жаль, я много отвлекалась, и получилось просто… — Это прекрасно. — …отвратительно… Что? Энид прижимала волчонка к груди как спасательный круг, а глаза её всё ещё были полны слёз, но светились радостью и обожанием. — Он прекрасен. — Он уродлив. Энид упрямо покачала головой: — Он необычный. Он не из магазина и не сделан по шаблону. И его сделала ты, прямо сама, прямо для меня. В смысле… да, он забавный, но он… ну, прям как я. Оборотень-ошибка, который не должен существовать, но существует. Уэнсдей взбесилась ещё больше и, не отдавая себе отчёта в действиях, обхватила лицо Энид руками, стирая дорожки слёз. — Никогда так про себя не говори, — из горла вырвалось настоящее рычание. — Ты — благословение для этого про́клятого мира. Лучший человек, которого я знаю. Такая сильная и стойкая и такая добрая и чуткая, как стальной кулак в бархатной перчатке. Твоей улыбке завидует Солнце, а твой смех — единственная причина жить. Ты даже представить не можешь, как сильно влияешь на людей. Посмотри на меня теперь: я размякла, как смола на жаре. Я бы сожгла Невермор, если бы здесь тебя расстраивали. Или спасла, просто чтобы порадовать. С каждым вырывающимся из Уэнсдей словом улыбка Энид становилась всё шире, глаза сияли всё ярче, и под конец речи она стала действительно ослепляющей, лучащейся неприкрытым счастьем. — Уэнсдей, — шмыгнула она, сжимая ладони Аддамс на своём лице. — Ты сейчас ко мне подкатываешь? — Я делаю это последний месяц, глупый волк. Энид, похоже, искренне удивилась, потому что округлила круглые глаза ещё сильнее. — О! Я… правда? Ой, стой, цветы — это?.. — Символ желания провести с тобой всю жизнь до самой смерти. — А кинжал? — Выкован в Древней Ассирии. Очень редкий экземпляр, чудом сохранился до наших дней. Тоже похож на тебя — хрупкий и смертельно опасный. А ещё Аддамсы иногда дарят оружие в знак серьёзности своих намерений. Энид очень мило (слово «мило» горчило на языке, но подходило Энид идеально) покраснела и попыталась оправдаться: — Я не знала, что это подарки! Тем более романтические! Это, типа, вообще не твой вайб — отношения, ухаживания и всё такое. — Как я говорила, твой след на мне неизгладим. Настолько, что я решилась вот на это, — Уэнсдей кивнула на рабочее место с разбросанными нитями, тканями и иглами. А потом зачем-то пожаловалась: — Пальцы болят от цветастости. Энид переливчато рассмеялась и сократила расстояние между ними, прижавшись лбом ко лбу Уэнсдей. — Это самый лучший подарок в моей жизни. Но я должна была раньше догадаться, что происходит, прости меня. Я полюбила тебя такой, какой ты впервые вошла в нашу комнату, со всеми твоими колючками, загонами и странностями. Тебе не нужно быть кем-то другим или переступать через себя, чтобы угодить мне, ты знаешь? Уэнсдей ловила каждое слово Энид. Чувства сменяли друг друга с калейдоскопической скоростью: облегчение и приятное тепло от признания во взаимности, возмущение от «колючек» и бесконечная, затапливающая сознание благодарность за понимание, за уважение границ, за отсутствие давления и ожиданий. — Я буду рада любому твоему подарку, Уэнс, даже жуткому, потому что он твой. Я вроде как горжусь собой, что я единственная, кто достоин их. Даже если они в стиле Аддамсов. Особенно если они в стиле Аддамсов. Чёрт, если ты решишь меня сводить на свидание на кладбище, я спрошу только «что мне надеть?». — У меня было это в планах, я лишь не была уверена, что не отпугну тебя этим. — Я пойду за тобой куда угодно, Уэнсдей Аддамс. У Уэнсдей уже кружилась голова от обилия эмоций; казалось, внутри прорвало плотину с токсичными отходами. Разумом она ещё не верила, что всё это происходит с ней, поклявшейся в детстве, что никогда не влюбится и не станет такой, как её родители. Но сердце, кажется, уже сказало своё слово и жестоко расправилось с оппонентом. — Я люблю тебя, Энид Синклер. И я клянусь сделать тебя счастливейшей из людей, даже если это будет стоить мне рассудка. Я свожу тебя во все места, которые ты захочешь посетить, и достану всё, что ты захочешь иметь. Но должна официально предупредить, что, несмотря на коктейль эмоций, разъедающий мой мозг, я — всё ещё я, и со мной будет сложно, и, возможно, ты заслуживаешь лучшего варианта, более безопасного… Энид прекратила бессвязный поток сознания радикально — положила палец на губы Уэнсдей. — Тш-ш. Пока что всё, чего я хочу, — это тебя. Помолчи секунду и поцелуй меня. Уэнсдей была счастлива повиноваться.