Благими намерениями

В ушах, будто с той самой первой ночи, застыл звон колокольной заутрени. Губы чуть корчит: кроме пива и одинокого таракана, в холодильнике нет ни единого анальгетика. С какой стати он вообще должен быть там?.. Это ж не яйца. Ты осторожно бормочешь: —Может, его... Того... Сметаной намазать? Чувак из бара глядит на тебя со скепсисом тысячи судей. —У него ожог третьей степени семидесяти процентов тела, Владелец. Я, конечно, не медик... Мрачноватый смешок. Он завершает с сарказмом: —...но ему абсолютно точно пиздец. Хоть ты его в овощной салат окуни вместо заправки. Не сканает. —Ну я хотя бы что-то предлагаю! Ты щуришь веки. Твой приятель уже открывает рот, чтобы снова съязвить саркастическим замечанием - но оказывается прерван другим. Деликатное покашливание у входа в кухню заставляет вас двоих подпрыгнуть от неожиданности; твоё мерно стучащее сердце - раскат в тишине. Его заглушает матершина товарища (последнего ударило головой о дверцу шкафчика). Больно, наверное. Совсем рядом ты слышишь бесцветный голос: —Не лучшая мысль раздувать спор для без-пяти-минут-трупа... Но я це... Кх-х-х... Ценю... Вашу заботу. Человек едва стоит возле стенки, цепляясь ладонью за шероховатость обоев. В глазах: отрешённость. Покорная преданность смирившегося со своей участью смертника; того самого, которого не ведут - тащат - на эшафот с гордо поднятым подбородком. Несчастный ползёт до графина с водой, и вы с долговязым автоматически расступаетесь, давая ему ход к столику. Его благодарный взгляд - выразительней всяческих слов. Тебя восхищает и пугает такой взгляд одновременно. Взгляд сильного, но неимоверно уставшего человека... Который сумел принять до конца то, чего никогда не смог сделать бы ни один из вас. Ты практически чувствуешь стыд от того, как неуверенно выглядит под этим прожектором твой собственный слабый конструктор из органов. Голубые когда-то глаза, которые сейчас почти скрыты за пеленой боли, глядят на тебя необычайно серьёзно: —Спасибо, что не дал умереть под открытым небом, Хозяин, — он еле щурится. Кашляет, — Паршиво подыхать, как... Кх-х... Скотина. Пусть и в таком странном мире. Его тон, отмечаешь невпопад - совершеннейше твёрдый. Голос хладнокровной стены с поистине металлическим стержнем выдержки; досадненькая ситуация, умереть вот так. С гордостью. Краем мозга ты думаешь, как тяжело, должно быть, не демонстрировать этого страха перед кем-либо. И улыбаешься чуть натянуто: —Рад помочь. Спустя пять секунд, закашлявшись: —Э-э-э... Обращайся... Наверное. Твой близкий друг мнётся в каком-то странном оцепенении у тебя за плечом. Голос звучит чуть-чуть хрипло, когда с неохотой он оборачивается к жильцу: —Про салат пошутил. Моя вина. Без пива у меня тупейшее чувство юмора. "Хватит выхлёбывать моё пиво, урод!" — испепеляющий взгляд. Ты сопишь сквозь обе ноздри, гадая, сколько ещё пройдёт времени - прежде чем кончится твоё терпение в этой паршивой жизни. Вряд ли настолько уж много. В этом доме хоть кто-нибудь может не трогать твои запасы ментального анальгетика для ума?.. Что за ублюдки. Обгоревший же в это время чуть хмыкает: —Я понял. Хорошая шутка. Потом, увидев искреннее раскаяние: —Нет, правда. Мне нравится. Умение видеть свет... Кх... Кх-х-х-х... — он вновь заходится в надсадном кашле; на пол под ним падают ошмётки мокроты, — Оно... Очень... Важно. Пауза. Неловкость по-прежнему ощущается тугим комком воздуха. —Особенно... Кх... В эти времена. Раненый быстро устал. Парень с бара ищет глазами его тусклый взгляд - а, отыскав, облегченно кивает. Осторожно, бочком пятясь в сторону выхода. Кажется, ему не терпится покинуть место неловкого рандеву с погорельцем; отнюдь не из-за смущения юмором, — усталый, как ты предполагаешь, кивок. Ты прекрасно можешь представить, в чём же тут дело. Пускай конкретно твой мозг и не трогал видок травм различной степени увечности... Однако такой вот талант вряд ли можно назвать распространённым явлением. Для человека, сбледнувшего при одном взгляде на горелую плоть, тем более. На самом-то деле - чуть хмуришься - этот вот длинный мужик был не настолько и злым. Так только, для вида прикидывался, может быть: но ты-то прекрасно видел, как он околачивается среди ночи на кухне. Ты тогда решил, что он снова опустошает твои запасы бухла на неделю; пока не увидел, с каким неловким вниманием человек пытается успокоить ребёнка под полочкой. Того самого, чей отец сгорел живьём после облавы КЧС - и который сейчас мирно дремал после эмоциональной встряски. Тебе даже практически стыдно. Возможно, идея сообщить ей об этом в подробностях и впрямь была с твоей стороны не самой хорошей. Именно поэтому твой приятель тебе тогда очень сильно помог; даже на колени её посадил, монотонным бухтением убаюкивая ребёночий мозг... Удивительно. Кто бы знал, что этот чувак будет адекватно ладить с представителями меньшего вида? ...хоть это абсолютно не отменяет ситуаций, когда тот заводил свою шарманку навистничества уже в диалогах с тобой. В такие моменты тебе по-прежнему хочется утопиться. "Не люблю людей. Глупые они, мать твою. Все до единого", — говорил он тебе как-то, за кружкой своего (твоего, сука!) тёмного "Бобера"; глаза - в алкогольном подпитии. Насупившиеся брови сдвигает. "Ты только ничего. И то когда мозги не ебёшь, Владелец." Справедливости ради, тогда со сказанным не хотелось даже особо спорить. Ты должен признать, что, в какой-то степени, оно тебе даже льстило... В конечном итоге: понравиться мизантропу со склонностью к самобичеванию и депрессии - задачка действительно не из лёгких. И это ещё очень - очень, мать твою - мягко сказано. Настолько, насколько вообще возможно. Ты знаешь это как минимум потому, что и сам недалеко от этого блядства ушёл. Пускай и слегка в соседнюю степь. Шарканье ног вырывает тебя из раздумий. Парень из бара уже идёт по своим депрессивным делам прочь - пробухтев тебе нечто вроде "держись там, мужик" - а ты всё стоишь и слышишь из-за соседней стены надсаднейший кашель спасателя. Рот корчит в гримасе. Может быть, есть смысл обратиться к специалисту? Ради успокоения совести. Попытка не пытка. Ноги сами ведут нужным курсом к кладовке; остановившись в двух небольших шажках, стучишь резко в дверцу: Раз-раз. Раз-два-три. "Вам лучше не быть одной из этих живучих тварей, доктор", — вздыхаешь. Если медик окажется Гостем - все планы по спасению догорающих пойдут прахом. По правде говоря, у тебя есть по этому поводу некоторые... Надежды. Не просто же так к вам тут пришёл сам врач, верно?.. «Были». Были некоторые надежды. До тех, во всяком случае, пор, пока упомянутый врач не сообщил - вздыхая - что клиническое оборудование в вопросах ликвидаций гангрен имеет первостепенное значение. Ты молча сопишь. —Мне очень жаль. Натянутый вдох. —Но я правда тут бесполезен без своих инструментов, — поджатые губы. Хирург прячет свой взгляд так, будто на твоём месте здесь замер госчиновник с проверкой, — У меня даже нет с собой анальгетиков, чтобы... Господи. Он морщится - припоминая, видимо, жутчайшие стоны боли с соседней комнаты. —Мне... Правда невероятно жаль. Беглый от федералов доктор отворачивается; может быть, лишь затем, чтобы ты не увидел в лице плохо прикрытое отчаяние. В отражении глаз, мелькает ирония — искренняя боль. Загадочно. Ты-то считал, что профессиональный хирург должен быть априори социопатичен, будто клишированный расходник из списка DSM-5... Ан нет, оказывается. Ты хмуришь брови. Бывают среди них и сочувствующие люди. В глубочайшей задумчивости от сегодняшних открытий ты бредёшь в спальню: досыпать. Страдать от усталости и думать о всех неверных решениях в жизни, которые привели тебя к этому самому моменту. Ты понятия, блядь, не имеешь, что тебе делать дальше.

***

Когда очередной ночью ты ползёшь через силу к дверце, в глазок тебе летит хриплое: —Привет! Тон в этот раз звучит как-то по-особому жизнерадостно. Оно счастливо тебя видеть? — ироничный смешок. Да в задницу. Ты ни в жисть не поверишь в чистосердечность ублюдка. Оно любило лишь боль и хруст сломанных до кровавого мяса рёбер. Ему нравилось наблюдать, как корчит от спазма мышцы. Симфония пыток и извращённейших мук всего сущего на земле; тому нравилось, когда течёт и липнет к пальцам их вязкий страх... Ещё, к слову, эта хрень любила, когда было весело - и эта черта, надо признать, была наименее экзотичной из всего перечисленного. Экзотичными были разве что методы её удовлетворения. За всё время, что оно появлялось на пороге твоего личного дома, ты успел осознать одну крайне важную для собственного понимания вещь. Конкретно: твоё личное к ней отношение. Тебя не особо пугает эта штуковина перед носом - ведь те самые качества, которое та демонстрировала тебе в порыве буйности, вполне себе присутствовали и у людей. С чего бы тебе ссать в штаны при виде человека? — хмыкаешь. Ну да, слегка неживого и отнюдь не нормального... Но человека же. В весьма обобщённых чертах. В теории. Ему ты об этом не скажешь, правда. Потому что немного все же побаиваешься. Совсем капельку. Судя по всему, нюх у этой паскуды был так же хорош, как и зрение. Закатив далеко-далеко радужку красных глаз, оно поводит чуть едко носом. —Вкуснючий запах. Горький. Я чувствую в твоём доме смерть, трусишка. Псы брешут тогда, когда в мире не остаётся ничего человеческого... Заинтересованный искоса взгляд. Ты молча глядишь в ответ. —Как долго планируешь наблюдать, как они умирают у тебя на глазах? Следующий взрык раздаётся так быстро, что ты б не успел дать ответ, даже если бы сильно захотел: —А может... Оно тебе даже нравится? Лукавый оскал. Ты морщишь брови. —Нет. Не нравится. Я не садист, если ты не заметил. Когда спустя время ты вновь открываешь рот, голос звучит по-особенному негромко; тихо, с едва уловимым оттенком уязвимости. Той самой поганой мерзости, что не вытравливалась из организма и лучшей из уверенностей: —Не нравится. Это... — нервно прижатый язык. —...раздражает. Да. Ты вздыхаешь. Вероятнее - это самое близкое определение, которым можно описать твои чувства от смерти людей, которые тебе симпатичны. Не грусть. Не горечь. Не скорбь и не тоска по безвременно ушедшим товарищам... Тебе плохо известно, что значат упомянутая эмоциональная палитра на языке адекватных людей. Ведь ты никогда к таковым не принадлежал. Ну, разве что когда-то очень и очень давно? Может быть, тогда же, когда еще был способен на раскаяние. Ты не уверен: примерно так же память стирает воспоминания о чьей-то ласке по достижении зрелых лет. Неважно. Это совершенно неважно, ты жмуришься в яростном своём гневе - ведь всё, что поглощает сейчас твоё тело, можно охарактеризовать одним-единственным словом. Ты морщишься. Раздражение. Вот что по-настоящему выводит из колеи равнодушия. Раздражение не на них, что посмели покинуть - на жизнь; на её откровенный мухлёж против правил. На неё, отправлявшую на убой по-настоящему лучших своих детей. На себя, что не сумел от такого дерьма защитить, — ироничный оскал. Как всегда, впрочем. Твой жалкий кусок мяса, как всегда, оказался абсолютнейшим образом бесполезен. Ты неспособен даже победить смерть - так чего уж там говорить о жителях твоих собственных апартаментов?.. Оно, судя по всему, думает так же. —Всё пытаешься что-то изменить. Зачем? — бесцветный Гость улыбается. В глазах ты не видишь ничего, кроме мини-вселенной пустотности, — Всё равно все умрут. Ты - тоже. Наклон головы. —Грустно было бы не воспользоваться последним шансом на искупление... Ты как считаешь? С последним звуком оно вдруг поднимает откуда-то снизу нечто, отдалённо напоминавшее ящик. Приглядевшись, замечаешь: не ящик. Чемодан с пятном крови от реанимационной бригады, с позвякивавшими изнутри льдисто-острыми инструментами и лекарствами. Глаза распахиваются до объёма тарелок. Ты достаточно читал книжек по медицине, чтобы узнать штуки, необходимые для некрэктомии. ...той, которая могла подарить изувеченному МЧС-нику еще хоть немного жизни. Вот блядь. —Отдай, — выдыхаешь. Нет - требуешь; откуда, боже, взялась только эта смелость? Оно тянет бледнющие свои губы, играючи: —Не-а. Ма-а-а-а-аленькое условие. Биение твоего сердца почти не слышно из-за его полусиплого вздоха. Мертвенность глотки сравнима лишь с хрипом его собственных звуков: —Чего тебе? Ещё одна блядская улыбка; на этот раз - ещё шире и зубастей, чем в предыдущий раз. —Когда придёт время - примешь всё то, что тебе дам. Тишина. Ты тщетно ждёшь продолжения, но его так и не последовало. Существо по-прежнему едко молчит. —И всё? — уточняешь. Неверящий, так как суровые условия социума научили тебя с подозрительностью относиться к любым жестам благодушия... Особенно - от ебливого Гостя. Особенно - если оно не далее как два дня назад даже не скрывало, что не прочь поглядеть на чей-нибудь вырванный с корнем позвоночник (у тебя даже присутствуют сильные подозрения - на чей именно). Так что ты сильно сомневаешься, будто трогательное желанье помочь вызвано альтруистическими мотивами. Именно об этом ты ему и сообщаешь: лишь слегка наблюдая краешком глаза за реакцией, как за ползучей змеёй в террариуме. Тебе интересно. —Так мне велели. Тварь корчит свой корпус в чём-то, что при обычных условиях напоминало бы пожатие плеч. —Но они не говорили... Что мне нельзя ставить условия. —Я тебя не впущу, — железобетонный ответ. Спокойный, с отстранённостью солдата в окопе. То, что голос дрожит - так это ничерта не значит; просто холодно, что аж зубы стучат. Да. Ты не впустишь эту тварь в дом ни при каких обстоятельствах. Чемодан с медицинскими штуками летит тебе прямо в руки. Кожу саднит. Ты слегка сглатываешь. ...вместо этого ты выйдешь к ней сам. Подхватывая подброшенный кверху предмет, слышишь смешок: —Мне от тебя ничего и не нужно. Кроме, разве что... В пару шагов - будто этого и ждало - тварь добирается до тебя своими длинными ногами. Оно залезает тебе длинными пальцами под рубашку, расстегивает изнутри стежок за стежочком: с поразительной для такой ситуации аккуратностью. Ты вздрагиваешь. В груди всё теснее. —Кста-а-ати. — счастливая улыбка, — Ты знал, что кнопка "резни" - так же, как кнопка "пощады"! - наполняет тебя решимостью?.. Непонимающий взгляд. Окостенев, мозг пытается хоть что-нибудь из сказанного переварить, пока существо по-жутенькому хихикает. —А. Мои извинения. Другая игра. Не дав тебе даже времени поразмыслить, оно опрокидывает тебя на асфальт. Не сдирая при этом даже штанов - зачем?.. С какой-то нелепой стремительностью ты снимаешь их сам. Оно одобрительно тянет щёки. Ему нравится. Выгнувшись дугой, твое тело само врезается в его мёртвые кости. В его сущность. Толчок, укус... Ещё один. Взгляд опускаются ниже, только чтобы не видеть натянутой нитью улыбки. На венах - язвы. С каждым его толчком их больше. Ты округляешь глаза. Оно... Передаётся половым, нахуй, путём?.. Тварина хохочет. Сцапывает тебя небрежно за загривок, и дыхание, как спёртый слой гноя, опаляет твою нежную ямку в паху. Удар. Рывок. Разворот. Оно играет твоим бледным туловищем, как мячиком в баскетбол - только вместо кольца его раззявленная в смехе пасть. Зубастая, объёмная и невероятно счастливая бездна ужаса; бог бы проклял твою живую фантазию. С этим сравнением ещё хуже. Оно ломает тебе все кости. Рвёт зубы. Вгоняет под ногти иглы из собственной мёртвой секреции. Ты не уверен... Но, судя по пребывающему в агонии мозгу, разрывает тебе на грудной клетке кожу и просовывает под неё пальцы, копошась ими там, червивыми ползунками в узлах. Болезненно. Очень, — прикидываешь, весь в бреду от подобного вида экстрима. Оно срывает с тебя оставшиеся слои дермы и грубейше вбивает этот обрубок мясной аппликации в асфальт. Больно. Больно. Б о л ь н о. Б О Л Ь Н О. Нет никакого удовлетворения, сопровождавшего любой мало-мальски адекватный половой акт. Ни его - ни экстаза. Никакого-никакого, даже мазохистского: только боль. Даже самый отбитый любитель остренького не стал бы испытывать от «этого» кайф... Ты всё ещё не до конца понимаешь, по каким-таким интересным законам природы до сих пор не отключился. Да оно и неважно. Хр-р-р-руст: это вырванное глазное яблоко виснет на ниточке нерва. Оно игриво вертит им из стороны в сторону, детская игрушка йо-йо на верёвочке - пока ты в это время пытаешься не хлебать галлоны своей крови. Выворачивая твои рёбра наизнанку, чрезмерно большая рука шерудит изнутри косточками... Щекотно. Оно жарко сопит тебе в шею. Складывает её пополам, как бумажный флюгер. Целует твой рот, бескровные губы с корнем сгрызая. Разбирает тебя на запчасти. Органический пазл из бывшего когда-то родным туловища, сейчас уже бесполезного и практически сжатого до состояния овоща. Ты уже видел такое со стороны, в криминальных ли хрониках или на фото: всё одно. Скучнейшая дрянь. Только теперь это туловище - твоё. Последнее, что ты чувствуешь перед тем, как захлебнуться излишней рвотой — его вёрткая челюсть на месте того, что было когда-то твоим целостным брюхом. Теперь это, правда, полусъеденное месиво в луже гноя, дерьма и физиологических жидкостей... Которое он зачем-то перед тем, как разгрызть, вылизывает изнутри подобно собаке. О боже. Какой, нахрен, ужас. Ну - меланхолически размышляешь - лучше уж так, чем это все пожрёт рак или еще какая смертоносная пакость; о существовании которой в собственном организме ты, быть может, даже не подозревал до сего дня... Оно нежно улыбается тебе перепачканным в требухе ртом. Отчасти счастливо. Мило даже немножечко. Вот это, блядь, точно ужас. ...моргнув в распоследний раз, ты отключаешься в слепой горячке страдания.

???

Пустота вокруг сонного сгустка из эго всеобъемлюща.

Тебе не соврали.

Рядом нет ни-чер-та.

Времени - нет.

Радости - нет.

Сучьих воплей - как ни прискорбно, тоже. Немножечко грустно; но всё равно терпимо.

Нет даже боли, что преследовала тебя, как гончая смерти, с самого твоего появления на этот ебучий свет.

Это утешает.

Не настолько, однако, чтоб самому ощутить свободу: твой океан спокойствия снова посмели прервать. Глупости, эти нелепые концентраты эмоций... Ну просто сюрприз.

Ты горько хмыкаешь и не чувствуешь собственных губ. Почему тебе до сих пор не дали уйти на своих условиях?..

Это, блядь, просто несправедливо.

Ты ведь не успел даже как следует насладиться мгновениями посмертия.

П

О

Ч

Е

М

У

•

•

•

???

...свет слепит измученный мозг чересчур резкой вспышкой. Горло дерёт. Когда приходишь в себя на гостевом диване в большущей комнате, постояльцы глядят на тебя со страхом. Кто-то: в безмолвном шоке. Или отчаянии; ты не уточнял. Всё слишком плывет перед глазами. Они сгрудились большой кучкой у постели с твоей бледной тушей. Смотрят. Слушают. Внимают... Шепчутся. Наконец высоченный мужик выступает вперёд: —Как, в жопу тебя еби, ты не сгорел на Солнце?! Ты не отвечаешь и просто прикрываешь веки. Гул голосов заглушает твой вой в бездне мыслей.

***

В ту ночь ты чувствовал себя просто отвратительно. Правда. Никому бы такого не пожелал... Даже гадалке, пообещавшей наколдовать на тебя аффирмации на понос. ...хотя ей, может быть, и пожелал бы. Ты не уверен. Не доковыляв даже до желанной кровати, спинным мозгом ты ощущаешь на себе чей-то взгляд. Не «чей-то» - не «чей-то», блядь! - а одного лишь конкретного элемента обстановки. Тебе прекрасно известно, кому из всех твоих чёртовых постояльцев могла принадлежать эта пробирающая до самых костей тухлятина. Развернувшись на сто восемьдесят, впиваешься мрачно взглядом: она до сих пор не спит. Она вообще никогда не спит. Может быть, только притворяется. Для приличия. —Что?! — рявкаешь. Почти что на грани: ты устал и не хочешь сейчас ничего, кроме ванной и крепкого сна... Жаль, что абсолютно всем в этом доме кристальнейше похуй. Гостья у стенки не делает даже попыток подобраться. Лишь наклоняет с иронией голову: —Глупый-тупой дурачок. Как котик: только глупее. Не так славно развлекаешь. Усмешка. —Смешной котик. Почёсывая за ухом дремавшего своего зверя, она меланхолически щурит веки. По ощущениям, ты прикидываешь, мыслями совершенно не там, где надо; интересно, могут ли эти твари мечтать? Возможно. Или нет. Ты нагло солгал самому себе: тебе не хочется знать ответ. Вкрадчиво-вялый тон, однако, звучит совсем рядом с ухом: —Кот здесь. У тебя. А ты - чего? Променять всё на... «Него», — Гостья скалится. И хмыкает, — ХЕ. —Если это был просто акт поливания моей личности грязью - спасибо, я и сам превосходно с этим справляюсь. Не стоило ради меня напрягаться, — рычанье. Сжав сильно зубы, ты идёшь мимо неё к дивану: туда, где во весь рост растянулся твой близкий знакомый. Взгляд быстро окидывает матрас: с проплешинами, кое-где торчащие изнутри пружины впиваются в спину. Парню из бара, впрочем, насрать. Ты и не знал, что можно так крепко спать, будучи трезвым... Схватив с полки одеяло, ты набрасываешь его на половину туловища постояльца - бóльшая площадь не укрывалась в виду чересчур длинных конечностей. Так хоть немножко теплее. Замёрзнет ведь. "Не то чтобы это забота..." — смущаешься; пойманный с поличным собственной совестью и попытками сохранить хоть каплю человечности. Но ты ведь и правда мало когда беспокоился о комфорте других?.. Так что нет. Не забота. Всего лишь рационально использованное бремя обязанностей. Если полдома к утру будет чихать, инфекция быстро распространится вдоль комнат - а это, надо признать, имеет прямое отношение к твоему собственному жизненному благополучию. Тебе не очень-то нравится болеть простудой. Почему этот Гость просто не даст тебе отдохнуть... Щелчок пальцев. —Они счастливы. «Он» - тоже. Зачем дал согласие? — тварь любопытствует. Совсем немножечко наклонив голову набок - настолько чуть-чуть, что угол между полом и шеей можно было использовать в качестве квадрата в черчении. Бросив на неё тёмный взгляд, ты не говоришь ни слова. Вместо этого ноги сами несут к дверям спальни, пока вслед тебе жгут дыры внимательным взглядом - игнорируй это, и оно исчезнет. Срабатывало всегда. Зубы зудят друг о друга, как в сезон весны с похотливыми эманациями; жаждут человечьего мяса и крови. Язвы на руках в это время стали заметней, чем когда бы то ни было. А прошло-то всего пара дней. Ты вздыхаешь. Благими намерениями вымощена дорога... Куда? Боже. Ты ведь и так почти что в аду. Или будешь там, по крайней мере. Терять-то особо и нечего. ...в конце концов, благодарность в глазах обожжённого спасателя, с которой тот пялился на тебя следующим днём, стоила всех на пути к этому препятствий. Тогда, с приостановленной стараниями доктора гангреной, он подтянулся к тебе на локтях полусидя. В зрачках - призрак надежды. —Не думал, что ещё раз увижу небо. Внимательный взгляд. Он смотрит на тебя с едва уловимым оттенком уверенности: —Я сделаю всё, чтобы оно оставалось чистым как можно дольше. Вновь закашлявшись (уже и вполовину не таким умирающим кашлем), пожарный откидывается на спинку потрёпанного дивана. Впервые ты видишь его улыбку: усталую. Измученную длительным налётом страданий. Но невероятно - прямо-таки преступно - довольную. —Сухих тебе рукавов, Владелец. Я отправлюсь к третьему отряду... Как только смогу удержать в руках "ОВЭ", — парень слегка поджимает губы, ироничный. — Надеюсь, они примут своего плохообжаренного коллегу. Не могу представить, как буду сидеть, сложа руки, пока другие там тушат дома... Вдумчивый голос сверлом отдаётся в твоей черепной коробке ещё долгое время после того, как последний-таки покидает вашу юдоль несчастий. Практически больно, если бы не было так пофиг: ты усмехаешься. Погорельцы, слепящее Солнце... Какая разница? Ты всё равно бы поступил так, как должен был. Даже невзирая на то, что принять этот выбор с каждым днём становится всё тяжелее. И замечаешь это не только ты. К сожалению. "Выглядишь как говно", — говорит тебе бар-чувак, мрачнюще нахмуриваясь. "Бледноватенько", — вторит одна из сестёр. "Vs d ;jgt..." — бухтит интурист. "Этого бедолагу хоть что-нибудь, кроме меня, понимает?" — уточняет наркоша. "Папа-а-а-а!.."— рыдание девочки. "У меня с собой есть парочка гематогенок с альбумином. Вам отдать?" — участливо предлагает доктор. "Йо, братух! Ты б витаминчиков там попил, что ли. У меня тут темка нарисовалась, когда всё кончится - нам с тобой, бл-лин, нельзя болеть... Смари, кароч: «ДВА Y-ЗЕТ»!!! СТАВКИ НА СПОРТ..." Щелчок оружейного затвора. В комнате повисает молчание. Только кот вот сопит на диване. И то тихонечко. Пристально глядя последнему говорившему в лицо, ты сообщаешь: ещё одно слово про букмекеров, и вот это вот самое дуло окажется у него в жопе. Правда-правда. Он хочет проверить? "Бля, не бурли. Я ж так, обстановочку разрядить..." — типок враз тушуется. Втягивает соплю и отходит от тебя на безопасное для себя расстояние - не желая, видимо, проверять, насколько серьёзны намерения с твоим дробовиком и его анусом. И правильно, нахуй. Будто бы ты тут шутил. Пряча ладони с трупной пигментацией в карманы джинсов, ты уходишь от них всех подальше. Нервозный - и отчаянно, совершенно дико пытающийся не обращать внимание на скребущихся внутри черепа паразитов. У тебя еще есть время подумать, как, нахрен, жить дальше.

***

Ночь. Череп утопает в подушке. Почти приятно, надо признать. Но что-то, блядь, всё равно не так... Ты распахиваешь глаза: твои размышления вновь прерывают. На этот раз - свербящим чувством щекотки со стороны префронтальной коры мозга. Запах смерти и боли... Понятно; кого на этот раз - парня в коляске?.. Похоже на то. Обидно. Добрый чел. Позитивный. Но, может, ещё не так уж и поздно? Ещё б он был и живой к тому времени, как ты доберешься до комнаты - было бы вообще, сука, замечательно. Скользнув неслышно из спальни, втягиваешь ноздрями воздух. В череп пробирается инстинкт. Запах не был похож ни на что другое: аромат сгнивших под солнцем фруктов и плесени, может быть. Сладковато-горький, как гликозид в медкабинете; в чём-то слегка экзотический даже - но точно не бьющий своей едкой мерзостью прямо в мозг. Ты удивлённо нахмуриваешься. У «них» вовсе не аромат крови или тухлятины. Это загадочно. Но определённо не так уж и плохо. В конце концов, именно по запаху можно было с точностью до нейрона определить наличие в доме посторонних. Очень удобно, кстати... Уж точно удобней дурацких признаков у КЧС. И именно этот же аромат сейчас привёл тебя к гостевой спальне, служившей обителью для четырёх человек, включая чиллового паренька. Свет внутри комнаты выключен. Создание в ней - закутанное в три слоя одежды, с печально-котячьим выраженьем лица, в сомненьях застыло над спящим. Вздохнув, ты неслышно встаёшь в проёме гостиной. Ну разумеется. Тебе стоило догадаться. Ни одно человеческое существо не станет обгладывать своё мясо, только чтоб согреться от живительной влаги крови. А ведь скреблось же что-то нехорошее в затылок... Ну, ты тогда просто решил, что это особенности здоровья. Лучше ведь проявить капельку уважения, чем потом извиняться - правда? Мало ли, анемия у человека. А ты ему дробью в живот. Неудобно бы получилось. Кашлянув деликатно у входа, ты смотришь, как замирает под твоим пристальным взглядом его накренённое тело. Разворот - и вот вы оба, будто в тупом мультфильме от LoonyTubs, стоите лицом к лицу. Он молча глядит на тебя: с испугом. Подавленный. В грустной, меланхоличной агонии поражения. "Мне жаль..." — шёпот. Его круглые-преогромные глаза - огоньки в лунном парке. Так же выжигают из тебя всю душу. "Не хотел убивать", — голосок едва тоньше пищания. — "Не хотел... Прятаться." Ты смотришь. Нечеловек с печалью чуть хмыкает: "Прикончишь меня, да? Надеюсь, что да. Я бы тоже с собой так поступил." Облизнув губы, он тяжело выдыхает воздух. "Прощай, Владелец. И..." Голос уже не срывается. Ладонь на курке не потеет уже очень, очень давно. Он прикрывает глаза. "...спасибо за всё." Приподнятая бровь; ты целишься своим верным помощником ему аккурат промеж лба. Сужаешь глаза. Раз. Повернуть ручку затвора. Два. Наклонить дуло к стене. Три. Приготовить всё тело к отдаче. Четыре. Посмотреть последний раз в полуживые глаза. ...усталые. ...смирившиеся. Словно умоляющие избавить от страданий и подарить наконец желанную теплоту смерти. Как грустно. Ты ведёшь отсчёт до пяти, чувствуя, как тают с каждой цифрой твои надежды на крепкий сон — • • • ...а после опускаешь оружие. —Попробуешь выпотрошить кого-то ещё один раз - застрелю. Твой голос спокоен. Даже слишком. Отступив на два шага, ты пугающе вертишь шеей - затем лишь, чтобы наклониться близко-близко к его ушной раковине: —Я узнаю, если ты захочешь кого-нибудь выпотрошить. Приоткрыв нежно челюсть, демонстрируешь ему чисто-причищенные зубы. Слишком белые. Слишком ровные. Слишком... Нечеловеческие. Гнойники глаз с лопнувшими сгустками кровяных телец глядят на него в упор, не мигая. Ты ждёшь, пока его грустные глаза обратятся к твоим: ледяным насквозь лезвиям кинжалов. Вечно холодный парень моргает. "Я понял." Пристальный взгляд. Совсем немного только растерянный - но, ты полагаешь, растерянность эта быстро уступит место покорности. Так было бы лучше для всех. Ёжась, он сглатывает: "Не волнуйся, Владелец. Я умею хранить секреты." Кивнув тебе в знак признательности, Гость сворачивается в свой плотный клубочек у батареи. И подползает поближе к Есенину из панельки: по какой-то странной причине, ты хмуришься, тот стоически терпел подле себя присутствие ещё одного нечеловека. Чувствовал родственную душу, может? Да похрен. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы пиво не воровало. С утра ты не рассказал тому парню из бара ничего. Ни ему, ни кому-то ещё - хотя, может, и стоило бы. Однако виноватое тепло в вечно промёрзлых зрачках Гостя и так сказало тебе тогда больше, чем требовали любые слова; в конце концов - мрачный взгляд - тот и так выгодно отличался от сородичей по несчастью... Хоть бы и тем, что пытался сдерживать свои позывы к мясорубке. Ты на это очень надеешься, по крайней мере. В ту ночь ведь он так и не убил. Ему нравились эти люди. И ему нравился ты. По твоему мнению, это достаточная причина предоставить второй, сука, шанс. В его собственных интересах этот второй шанс больше не проебать. Так что - задумчивый, мёртвый вздох - ты уже даже начинаешь привыкать к вот такому вот пёсьему взгляду от жителей. Хотя и не уверен совсем, что тебе это нравится... Потому что ты не тот человек, на которого стоило бы смотреть подобным образом. Восхищаться - тем более; более идиотского занятия и придумать тяжеловато. Такими, как ты, не восхищаются, — ироничный смешок. Однако вместе с тем тебе прекраснейшим образом известно, что когда ниша лидера освобождается - её непременно должен занять кто-то другой. Не столько необходимость, сколько банальный закон природных начал. Тебе это всё к чертям сучьим не нужно; но сопротивляться этому тоже бессмысленно. Свято место пусто не бывает... Прóклятое место - там более. "Часть команды, часть корабля... И всё такое. У «Голландца» всегда должен быть капитан, а?" — неизвестно чему хмыкаешь. Нет, правда: смешно просто. Ты понятия не имеешь, откуда фраза. Ты ведь даже прогноз погоды не смотришь - куда там до классики западного кинематографа?.. Глядя, как твои посетители кучкуются группками в главной комнате, подготавливая себя к ещё одной ночи для выживания, спиной ты опираешь себя о косяк. И... Наблюдаешь. Не тревожный: заинтересованный. Две сестры дремлют рядышком на диване. Они подозрительно спокойны. С чего бы? Мужик, которого попёрли из всех кабаков в округе, наконец нашёл приют в компании мерзлячего Гостя; ты предполагаешь, потому, что тот робко-застенчиво внимал его речам о гнусности человечьей - даже не думая спорить. Как неожиданно. Что ещё оно от тебя скрывает? — плевок. Сраный путь в космос вместо желудка?.. Да нет. Это совсем как-то уж перебор. Бред какой-то. Но, в принципе... Чуть поджимаешь губы. Если это удержит соседа от кражи твоего пива - ты готов их с мертвецом хоть сосватать. Совет да любовь, ага? В болезни и смертности, печали и горести, белых голубок можно не выпускать; птичек нет. Есть только кот. Но так даже лучше. Взгляд движется дальше: гадалка ебёт мозг подростку. Подросток - гадалке. Во Вселенной наконец-то настал баланс. Ты хмыкаешь. Глядишь чуть-чуть вбок. Рядом с любимой фигуркой Тотошки - лудоман. Кайфуша. Идиот со знанием гражданско-процессуального права вплоть до законного цвета трусов при убийстве судьи. Все трое, прислушиваешься, орут и о чём-то до ужаса ожесточённо спорят. Может быть, обсуждают "новую темку" заморыша... Вот это тебе точно, блядь, не интересно. В задницу их. Гостья с котом безразлично болтается у коврика, равнодушная ко всему живому. И мёртвому, скорее всего, тоже. Чуть поодаль доктор пытается кое-как обработать ранки у губ заграничного мальчонки; параллельно на кой-то чёрт ведя с ним задушевную беседу. Нахрена?.. Последний не понимает ничерта - но охотно вливается в монолог на уровне круглых от восторга глаз. Ты полагаешь, глупо не чествовать того, кто избавляет тебя от пренеприятнейшей боли прежде зашитого рта. Так что всё вполне себе объясняемо. Обведя напоследок группки посетителей взглядом, разворачиваешься в сторону входа. Грудь щемит чем-то похожим на отчаяние: слишком высокая цена. Но ты ничуть не жалеешь, что решил её заплатить. Замок на двери ванной защёлкивается сам по себе. Зубы в зеркале: всё та же белизна мёртвости. Ещё и дёсна кровоточат... Смотря на все эти симптомы посмертия, чувствуешь, как в голову лезет тоска; усилием воли гонишь её прочь. В конце концов... Вряд ли ты сумеешь навредить большему количеству выживших, чем им сможет помочь спасённый твоей жертвой человек в спецовке пожаротряда. Ты не уверен - хмыкаешь, разглядывая кровавые белки вместо привычных глаз - но, кажется, из последнего герой явно будет получше тебя. А лопнувшие капилляры в твоих собственных органах вполне можно списать на побочные эффекты курильщика... При желании. При очень большом желании. Повод снова начать часто дымить. Наверное, это того всё ж таки стоило. Моргнув, ты поднимаешь эти свои глаза на крохотное окошко. Улыбка в раме - как широко растянутый кнут. Скребёшь ногтем язвы на коже и не чувствуешь ничего, хоть отдалённо напоминавшее отвращение. Только тупую, изнуряющую своей безнадёгой скуку: вот же ирония. Только теперь ты наконец понял, почему эти твари развлекали себя кровавой мясорубкой вместо адекватного времяпровождения в обществе. Им просто-напросто было скучно. Но ты не собираешься им уподобляться, — хладнокровный оскал. Нет-нет-нет. У тебя, бляха, иные планы на Смерть. В своих собственных интересах и интересах всего сраного человечества (хоть на последнее-то тебе всегда было наплевать с самой высокой башни). Но похер. Губы едва заметно трогает усмешка. Ведь ты теперь можешь их чуять. Едва уловимый запах заползает сквозь нос в таламус. "Ты один здесь, Владелец?" Не откликаешься. Незачем. Видеть. Мертвенно-длинная тень нависла над тобой в проёме. Достаточно шага, чтобы переломить шею. Привкус гнилья осел на краешках губ. Так же, как и его длинный язык, облизнувший те губы подобно самому спелому плоду - с мертворождённой, однако, яблони. Это уже не имеет значения. Ведь теперь ты способен их... «Чувствовать». Тощие руки обхватывают с обеих сторон твой корпус. Ты прижимаешься к этому телу в ответ. Оно всё ещё выше и крепче тебя - но ты знаешь, что теперь ему так просто тебя не сломать. Так ты сможешь их всех защитить. Никакого больше милосердия; улыбаешься. И никакой идиотской жалости. Только чистая, неприкрытая преданность цели. Хладнокровие, не стеснённое более концентратом людских типологий нравственности. Тотальнейшее презрение к жизни и смерти. Меловая на вид кожа. Бескровный покров. Ноль эмоциональных реакций. Мимикрия под заурядных персон: не отличишь, пока не вглядишься. Собственный конгломерат для отвергнутых. Забавно. Руки сами собой сковыривают наросты от гнойников под ногтями из слоёв грязи: ты думаешь, что знаешь, во что они превратятся уже через пару недель такого активного членовредительства. Просто тебе уже как-то нет до того дела... Вероятней всего. Глупо мечтать о спасении, когда ты уже двумя ногами в могиле, так? Оно продолжает пялиться на тебя сквозь щелочку тусклого света из ванной. Развеселённое и любопытное. Щекочет дыханием уши, играя и наслаждаясь отсутствием страха. А после - проводит длиннющим пальцем по мягкой твоей подщёчной ямочке.

"Добро пожаловать в семью."