Недотрога

***

— Привет, — Чанбин улыбается до странного смущенно, подходит совсем близко и вдруг обнимает сзади, прижимаясь всем телом и щекотно выдыхая прямо в ухо, — как дела? — Что? Кто так делает вообще? Мы же в танцевальном зале! — шипит Сынмин и вырывается, поворачиваясь к Чанбину с неудовольствием и гневом в глазах. Но тот все так же мягко улыбается и норовит коснуться его хотя бы пальцами. — Многие люди так делают. Ну те, кто… — Чанбин запинается, а Сынмин с сомнением выгибает бровь, ожидая, какое же название всему этому Чанбин даст. Но тот не теряется и воодушевленно продолжает, — это же романтично — как в Титанике, помнишь? Это как стоять на носу огромной громадины, которая мчится вперед и… — Я тебе не Кейт Уинслет, — отрезает Сынмин и пытается снова отвернуться, — что вообще происходит, Чанбин? — Между нами…? Ну, лично я думал, мы, возможно, начнем встречаться? — Сынмин дергается, а Чанбин чуть отступает назад. — Или нет? Не знаю. Но ты первый парень, который меня поцеловал. Серьезно, я до этого только представлял что-то подобное, а ты… — Слушай, — Сынмин нервно выдыхает, стараясь перевести тему и не позволить воспоминаниям захватить его мысли, — сейчас не до этого, ясно тебе? Ты слышал, что случилось? Репетиция прошла просто ужасно, Хенджин поругался с… — Эй, это такие мелочи, не бери в голову, — Чанбин снова лезет его обнять, а Сынмин уворачивается и, покачав головой, отходит в сторону. — Давай не будем. Я вообще задержался здесь, потому что мне надо было перевести дух. У меня еще вокал сегодня, так что мне правда надо подготовиться. Дверь с шумом открывается, и Сынмин бросает туда быстрый взгляд, замечая в проеме Чана. Его лицо непроницаемо, и он кратко кивает Чанбину сначала в знак приветствия, а потом явно зовет на выход. — Иди, разберись с ним. Иди, Чанбин. У меня правда еще дела и мне не до… всего этого. Чанбин горько усмехается, кивает, медленно разворачивается и идет к все еще неподвижно стоящему напряженному Чану. Когда за ними закрывается дверь, Сынмин глухо стонет, прикрывая лицо руками. Он не знает, как можно было так облажаться. Не понимает, как попал в такую ситуацию. Зато точно знает, что сам виноват во всем случившемся. Море алкоголя, веселье, вечеринка по поводу завершения тура и кажущаяся свобода и вседозволенность. Вот, что с ним случилось. Это было пару дней назад, а потом их быстро загрузили в самолет, отправили в Корею, и вот они уже усиленно репетируют, готовясь к новому рывку. Но, закрывая глаза, Сынмин помнит вкус горечи алкоголя на губах, помнит, как улыбка растягивала лицо, помнит Чанбина совсем рядом, в тонкой обтягивающей майке, помнит, как тот закусывал губы, и танцевал близко-близко, и заглядывал прямо в глаза. Сынмин помнит, что было темно, как грохотала музыка и как неоновые вспышки выхватывали лицо Чанбина из темноты. Сынмин помнит жар его тела, совсем рядом, помнит чужие руки на своей талии и под футболкой. Чанбин лапал его беззастенчиво, нагло, но Сынмин помнит, что совершенно не был против, лишь хохотал, запрокидывая голову, а Чанбин прижимался лишь ближе, опаляя дыханием горло. Сынмин помнит, как Чанбин уходил и возвращался все с новыми и новыми шотами, как они опрокидывали их, и смеясь, прикрывали лицо руками, пытаясь справиться с ощущением горького алкоголя, обжигающего глотку. В этом закрытом клубе, снятом только для своих, было тесно, жарко, очень громко и очень весело. Сынмин слышал гул чужих голосов, смех и вопли, но не видел ничего, кроме лица Чанбина. Чего он не может вспомнить — так это то, как Чанбин оказался рядом, и почему никто другой к ним не подходил, почему никто больше не лип к Чанбину и не пытался что-то сказать самому Сынмину? Почему в этой толпе они были только вдвоем? Этого Сынмин не помнит, зато помнит, как Чанбин схватил его за руку и куда-то повел. Сынмин помнит, как они спрятались за какой-то колонной, и Чанбин со стоном привалился к стене и схватил его за шею, чтобы притянуть и что-то сказать на ухо. Сынмин ни черта не понял слов, совершенно не мог ничего разобрать, но Чанбин был так близко, его лицо было так близко, и Сынмин смотрел на него, разглядывал каждую черту, впивался взглядом в чужую яркую улыбку, коснулся пальцами лба, чтобы отвести челку в сторону, открывая его лицо. Сынмин помнит, как тяжело выдохнул и склонился вниз, помнит, как Чанбин замер, и его глаза будто сияли, отражая неоновый свет позади них. Сынмин поцеловал его. Совершенно не понимая, зачем, просто коснулся губ, потому что они казались невероятно чувственными и притягательными, влажно поблескивая в темноте. На вкус Чанбин был горьким, как текила, которую они пили большую часть вечера, но, когда Чанбин обнял его за талию и толкнулся своим языком внутрь его рта, стало вдруг невыносимо сладко. Сынмин помнит, как свело судорогой тело, как он задохнулся, как вцепился Чанбину в плечи, пытаясь устоять на месте. Сынмин не помнит, сколько они целовались. Ему казалось, что долго. Очень долго. Спрятанные от чужих глаз, но все равно так опасно близко к другим, освещаемые безумным сиянием этого клуба, опьяненные успехом, алкоголем, известностью. И мнимой свободой. Сынмин помнит, как обнимал Чанбина, помнит мягкость его кожи и твердость мышц под пальцами. Помнит шелковистость волос и вздутые на ощупь вены. Сынмину кажется, что он не помнит всех подробностей, но понимает, что, скорее всего, он касался Чанбина так же жадно, как и тот касался в ответ. Хотя это Сынмин помнит — чужие ладони — везде, хаотично, с нажимом и с силой, требовательно, жадно, собственнически. Когда они остановились, Чанбин улыбался, а потом потянулся и чмокнул его в губы снова, заставив Сынмина пьяно хихикнуть. — Нам надо вернуться к остальным, — громко гаркнул Чанбин ему прямо в ухо, — давай пойдем обратно, а то начнут искать. Не хочу перед ними объясняться. Этот вечер закончился еще большим количеством алкоголя, пьяными танцами, воплями и смехом. Их отвезли в отель, растащили по комнатам, а потом они вернулись в Корею, и Сынмин честно думал, что они просто забудут о случившемся. Потому что он вдруг понимает, что ничего из этого нельзя было допускать. Это лишнее. Это будет мешать. Это создает необходимость совершенно не нужных, неловких разговоров и выяснений отношений. И Сынмин очень надеется, что Чанбин одумается и перестанет лезть дальше. Им надо прийти в себя и сделать вид, что ничего не было.

***

— Привет, — Чанбин подсаживается за его столик, а Сынмин откладывает телефон в сторону и тяжело вздыхает. — Как ты меня все время находишь? — Феликс сдал твое любимое тайное кафе. Не волнуйся, я сказал, что это касается работы в студии. Ни слова о том, что мы целовались. И о том, что тебе нравятся парни. Наверное, нравятся. И о том, что ты разбиваешь мне сердце своим демонстративным игнором, я тоже Феликсу ни слова не сказал. — Ничего я не разбиваю. — Еще как разбиваешь. — Чанбин, серьезно, хватит. Это не… это неуместно. Даже если для тебя это было впервые, и ты действительно хотел близости с парнем — это вовсе не значит, что конкретно я тебе подхожу и что нам стоит все это обсуждать. Особенно в контексте отношений. — Это еще почему? — Чанбин хмурится и садится так, что Сынмин понимает — он крайне раздражен. — Потому что ты сам сказал, для тебя это было впервые. И ты можешь хотеть парней, и кто я такой, чтобы с этим спорить. Но ты не можешь хотеть меня. — И откуда же такой вывод? — А что вообще тебя во мне привлекает? — Сынмин взмахивает руками и неосторожно скидывает со стола палочки, — я просто под руку тебе попался, вот и все! Я не могу тебе нравиться. Точно нет. Я в этом уверен. Да и вообще — мы же просто поцеловались. Просто поцеловались! Пьяные. Всего-то. Откуда эти разговоры о серьезном пошли, я совершенно не понимаю. Чанбин дергает бровями, кривится, встает и куда-то уходит. Возвращается с новым набором палочек и аккуратно кладет их перед Сынмином. — Ты меня обижаешь. Ты как будто ставишь под сомнение мое отношение к тебе. Мое мнение! — Я не ставлю под сомнение твое мнение. — Но ты не знаешь, что я чувствую. — Точно не то, что чувствуют люди, которые собираются встречаться. — Вот видишь! Ты ставишь под сомнения мои чувства! — Не дури, Чанбин. Сынмин глубоко вздыхает и жестко прерывает попытку Чанбина что-то сказать. — Пожалуйста, остановись на этом. То, что произошло, оно… нет этому объяснения, но я совершенно точно уверен, что это случайность. Пьяная прихоть двух слишком расслабившихся людей. Я не говорю, что это было плохо, но я совершенно четко говорю тебе — у этого не будет продолжения. Никакого. Тем более в формате отношений. Романтических отношений. Чанбин молчит, сжимая губы, глубоко, шумно дышит, раздувая крылья носа, и сжимает кулаки так, что костяшки белеют. — Я чувствую себя совершенно иначе, чем ты описал. И я хочу совершенно другого, — низко, опасно говорит он, — ты будто бы обесцениваешь случившееся. И… Сынмин, хотя бы подумай о том, что я тебе предлагаю. — Мы были пьяны! — рявкает Сынмин, перегибаясь через стол, — просто вдумайся в это! Мы напились и наделали глупостей, которых ни за что не наделали бы трезвые. И заметь, мы никогда ничего подобного и не делали, хотя шансов было множество. Не обманывай сам себя, Чанбин, тебе это не нужно, даже если тебе нравятся парни. Даже если предположить, что и мне тоже они немного нравятся. Но ты точно не влюблен в меня, так что прекрати это все. Тебе просто нужно найти себе другого парня, которого ты действительно полюбишь, а я просто подвернувшийся тебе под руку первый поцелуй, вот и все. Ты всеобщий любимчик, а я… ты и так знаешь, кто я. Просто поверь, это не то, что тебе нужно. Я — не тот, кто тебе нужен, и никогда им не был. — Ты снова меня обижаешь, — Чанбин поднимается из-за стола, явно собираясь уйти, — ты действительно ставишь под сомнение мой вкус и мои чувства. Ты мне нравишься, и я это говорю совершенно серьезно. Было бы странно, если бы я полез к тебе, верно? Я не знал, что для тебя это может быть интересно. Но теперь… мне жаль, что ты так категоричен и даже не хочешь это обсудить. В конце концов, это было здорово. Там, в моменте — это было потрясающе, Сынмин-а, и мне чертовски жаль, что ты так стремишься отобрать у меня эти воспоминания и сделать их ничего не значащими. Но я не могу тебя принуждать, так что… Чанбин качает головой и просто молча уходит, а Сынмин остается потерянно сидеть один за своим столиком и таращиться на пустое место, где секунду назад стоял Чанбин. Это немыслимо. То, о чем говорил Чанбин. Это невозможно, ужасно и повлечет столько проблем, что у Сынмина болит голова от одной мысли о том, что было бы, если бы они действительно начали встречаться. — Нет, — твердо говорит себе Сынмин, — нет, ни за что. Никогда. Мне не нужны эти проблемы.

***

Сынмин тяжело дышит, присасывается к бутылочке с водой и прикрывает глаза, наслаждаясь долгожданным отдыхом. Всего пару секунд потери контроля и он пропускает, как тяжело рядом садится Чанбин. Как придвигается ближе, касается своим бедром бедра Сынмина. — Эй, ты пойдешь вниз? — спрашивает с другого конца зала Чонин, и Сынмин давится, желая быстрее ответить, но Чанбин качает головой и отвечает за него: — Нет, он не идет. Чонин, кивнув, уходит один, и они остаются совершенно одни в пустом танцевальном зале, после того как все разбегаются на перерыв. Сынмин молчит, и Чанбин тоже. Сынмин поворачивает к нему голову и хочет что-то сказать, но теряется, хмурится, отводит взгляд и смотрит в пол, пытаясь собраться с мыслями. Чужая ладонь тяжело ложится на его бедро и медленно, но неумолимо ползет вверх. Сынмин и на это хочет что-то сказать, уже вдыхает побольше воздуха в легкие, поворачивает голову и замирает. Чанбин смотрит на него исподлобья, тяжело, темно. Его глаза сейчас кажутся глубокими черными омутами, и он так несвойственно серьезен, так молчалив, что Сынмин просто утрачивает возможность говорить и просто смотрит в ответ. Чанбин делает неспешное плавное движение и подсаживается еще ближе, совсем вплотную, и он сейчас похож на охотника, который медленно подбирается к загнанному в капкан зверю. Сынмину некуда отступать, хоть формально он вроде бы может подняться и просто уйти. Но на самом деле он не может шевельнуться, он прокручивает в голове десятки слов, десятки фраз, которыми мог бы попросить Чанбина прекратить делать то, что он делает, но Сынмин молчит, скользит взглядом по чужому хмурому сосредоточенному лицу и не может выдавить из себя ни слова. На шее у Чанбина пульсирует вена, как и на виске. Чанбин сглатывает, и его кадык дергается, поднимаясь и опускаясь. Пальцы Чанбина слегка сжимаются сильнее, и в этот же момент он быстро облизывает полную нижнюю губу, а потом моргает. Сынмин следит за ним, изучает каждое движение, склоняется ближе, сглатывает и наконец собирается что-то сказать. И Чанбин движется к нему навстречу, плавно, все так же медленно, не пугая, подбираясь, и Сынмин замирает на секунду, а потом приоткрывает рот и вместо слов, касается своими губами губ Чанбина. Целовать Чанбина приятнее, чем объяснять ему, почему им нельзя этого делать. Они просто касаются друг друга, и Сынмин рвано выдыхает приоткрытым ртом, и чувствует, как Чанбин задыхается тоже. И Сынмин сдается, закрывает глаза, изгибает шею и прихватывает губами нижнюю губу Чанбина, дрожит, всхлипывает и отпускает. Делает то же самое с верхней. Чанбин несмело касается его губ языком, лижет на пробу, а Сынмин замирает и хмурится, чувствуя, как заходится пульс в горле. Его всего трясет, и он сжимает подол собственной футболки в кулаке до боли, но не смеет отстраниться, продолжает нежно касаться Чанбина, продолжает отвечать на его ласку и дарит ее сам. Что-то умирает внутри него прямо сейчас, а что-то новое, неясное, непонятное рвется наружу, и когда Чанбин вдруг хватает его и резко тянет на себя, подталкивая и заставляя усесться себе на бедра — Сынмин понимает — в нем плещется желание, которое может найти выход только вот так. Только в глубоком, более чувственном и страстном поцелуе. Только в руках, зарывающихся в густые лохматые волосы Чанбина. Только в собственных вдохах, когда Чанбин несдержанно сжимает его талию так, что дышать становится еще сложнее. Тогда Сынмин понимает, что мучало и гложило его изнутри — он растворяется в чужих касаниях и чужом поцелуе, стонет и вскрикивает, когда Чанбин привстает вместе с ним и опрокидывает его на диван, накрывая собой. Сынмин задыхается под его тяжестью, сходит с ума от его близости, ловит его язык и посасывает, не прекращая стонать и мычать, не задумываясь кладет ладонь на чужой затылок, будто боясь, что теперь Чанбин передумает и сбежит, обхватывает его ногами для надежности. А Чанбин двигается на нем, ерзает и тихо хрипло выдыхает между поцелуями, и их одежда задирается, оголяя все новые участки кожи, мешается и комкается, и Сынмин впервые чувствует эту необходимость — просто сорвать с себя все вещи, не потому что так принято, а потому что сейчас одежда действительно кажется преступно лишней, ограничивающей, лишающей их друг друга. Удары собственного сердца ощущаются как выстрелы, а Чанбин слегка приподнимается, заглядывает в его глаза, касается рукой его шеи, обхватывает сзади и приближается, чтобы поцеловать снова. И Сынмин тянется к нему, выгибается, дуреет от ощущений, забывается, совершенно не думает о том, где они находятся, бесстыдно обхватывает Чанбина ногами и вжимает в себя крепче. А потом слышит шум голосов из коридора и писк электронного ключа, открывающего дверь танцевального зала. Чанбин отрывается от него и просто мешком валится сверху, роняя голову куда-то между плечом Сынмина и спинкой дивана. Сынмин же медленно расцепляет ноги и вытягивает их вдоль тела, когда голос Хенджина слышится совсем рядом. — Чего разлеглись? А ну подъем! — Хенджин громко шлепает Чанбина по заднице и довольно смеется, а Сынмин откидывает голову назад и слепо смотрит в потолок. У него горят губы и пульсирует в паху, и он совершенно ничего перед собой не видит, лишь яркие расползающиеся цветные пятна от ламп, на которые он смотрит, на щадя глаза. Его рука все еще лежит у Чанбина на затылке, и все еще мягко поглаживает его по волосам, словно он не в силах остановиться, убрать от Чанбина руки, оттолкнуть его от себя. — Я… — тихо выдавливает Сынмин, чтобы было слышно только Чанбину, — я подумаю, Чанбин. Я подумаю над твоим предложением, если оно все еще в силе.

***