Дуэль

Вечернее солнце уже касалось верхушек крон липовой рощи, когда суета на въезде в лагерь верно обозначила прибытие пополнения. Вахтенный офицер отсалютовал кому-то в запылённой коляске. Солдат в белой — по случаю летней поры — рубахе взял на караул. — Бьюсь об заклад, приехал тот самый поручик, о котором третьего дня упоминал полковник. — Вполне возможно, — кивнул один из собеседников, удобно устроившихся за столом у палатки. — Только почему вечером? Это каким же надо быть фертом1, чтобы так нетерпеливо лететь на службу? — Котофеич, ты столь ироничен сегодня, — усмехнулся молодой человек с близко посаженными тёмными глазами. — Беру уроки у тебя, Ржевский, — подмигнул ему обладатель выгоревших добела волос. Тем временем вечерний гость лагеря проехал на своей коляске к палатке командира. — Откуда он? — не унимался блондин. — Мишель, ты был сегодня у полковника, там ничего не говорили о новеньком? Тот, к кому он обратился, высокий, крепкий молодой человек с пышной смоляной шевелюрой, оторвался от читаемой книги и пожал плечами: — Нет, ничего. — Интересно, проставится? Эта жара вызывает у меня страшную жажду. — У тебя всегда страшная жажда, Котофеич, даже зимой. Приятели рассмеялись. Штабс-ротмистр Александр Балунов по прозвищу Котофеич раскланялся компании: — Но заметьте, господа, я всегда утоляю её исключительно цимлянским2, не опускаясь до простой воды. — Ну-ну-ну, — буркнул высокий брюнет, которого товарищи знали как ротмистра Михаила Горшенёва, — во время последних манёвров, не далее недели назад, пил ты воду как миленький. — А ведь уел он тебя, — хлопнул Балунова по спине поручик Александр Щиголев, известный также как Ржевский за свою любовь к бахвальству и вниманию дам. — Ну, согласитесь, не при полковнике же посредь бела дня насыщаться шипучкой. — Верно, командир не оценил бы. Глядите, сюда идёт! И точно — откинув входную полу полотняной палатки, в их сторону направился прибывший офицер. Приблизившись, он лихо приложил пальцы к киверу3, качнув плюмажем4. — Позвольте представиться, господа, гвардии поручик Князев. Честь имею! — Добрый вечер, поручик, милости просим к нашему столу, — ответил сразу за всех Котофеич, а когда тот уселся, представил старожилов. — Поручик Щиголев, я — штабс-ротмистр Балунов и ротмистр Горшенёв. Два Александра и Мишель. С остальными товарищами познакомитесь позже. А откуда вы, э…? — Андрей, — улыбнулся новенький. — Из Петербурга. Вернее, именьице наше под Петербургом, но училище я оканчивал в столице, так что считаю себя горожанином. — Значит, вы земляки с Мишелем, — покивал Балунов. — А вот мы с Алексом из карельских палестин. Горшенёв настолько внимательно разглядывал новичка, что это почти граничило с неприличием. Однако тот вовсе не растерялся и тоже обратил взгляд небесно-голубых глаз на мрачноватого ротмистра. И увиденное ему так понравилось, что он заявил: — Если вы не будете возражать, я бы взял на себя смелость нарисовать вас. Горшенёв удивленно моргнул. — Что-с? — Попытался бы изобразить ваш портрет, — весело кивнул Князев. — Славу рембрандтов разных присваивать не рискую, но и не совсем бесталанен. Так вы не будете возражать? — Согласен он, согласен, — едва не фыркнув, согласился за друга Балунов. — Ну а теперь, может, за знакомство? — Непременно, — озабоченно привстал новичок, — нынче же прошу всех в мою палатку, господа. Сейчас Васька разберёт мою поклажу, а там и поставит на стол угоститься чем бог послал. Прошу прощения, пойду приведу себя в порядок с дороги, но затем — жду. Поручик торопливо направился к ожидающему его денщику. — Забавный малый, — с улыбкой посмотрел ему вслед Щиголев. — Угм, — согласился с ним ротмистр, закуривая пахитоску и вновь утыкаясь в книгу. Пирушка у поручика Князева прошла весело. Его оборотистый денщик Василий быстрой ногой сбегал к артельщику, ведавшему съестными припасами полка, навестил и маркитанта5 в ближайшем селе. Так что на столе красовались и жареные цыплята, и варёный язык с хреном, и ломти паюсной икры, и свежие сайки. В деревянной лохани на полу серебрились головки целой батареи тёмных бутылок во льду. Князев оказался молодым человеком с отлично подвешенным языком и знающим немало забавных историй. — А что, поручик, — поинтересовался Балунов, — откуда у вас такая роскошная фамилия? — О, это забавная история, — улыбнулся Князев, — дворянство наше действительно не древнее, лишь со времен императрицы Анны Иоанновны. Предок мой был крепостным у князей Долгоруковых, но после того, как опальные князья были государыней кто казнены, кто сосланы, их дворню раздали приближенным. Деревенька, откуда родом был предок, досталась одному из князей Трубецких. Прапрадед Фома был весьма сведущ в извозчичьем деле. И так-то он ловко устроил дело, что за несколько лет скопил достаточно, чтобы выкупиться у хозяина на волю. Перебрался в город, завёл конюшню. А чтобы добавить блеску своему занятию, сменил фамилию на Князев. — Верно, не всем же быть столбовыми, — поддакнул ему ротмистр Горшенёв, — мои предки тоже возвысились при Петре Алексеиче попечением промышленника Демидова, а до этого несколько поколений были горшенями6 в поморской деревне. — Тогда выпьем за таланты, возносящие вверх! — провозгласил довольный Князев. — Виват! — кивнул Горшенёв, залпом осушая стакан портера. Поручик Щиголев подцепил на вилку кусок языка, со вкусом прожевал и, кивнув, спросил: — У вас, Андрей, я вижу, и гитара имеется. Играете? — Не так чтобы… — смешался Князев. — Балуюсь. — А наш Мишель на ней мастер. — Правда? Буду счастлив услышать. Ротмистр Горшенёв слегка смутился под лучистым взглядом голубых глаз поручика, но гитару из рук Щиголева принял охотно. — Нашу! Нашу! — загомонили собутыльники. Горшенёв усмехнулся, ударил по струнам и густым баритоном запел: Ради бога, трубку дай! Ставь бутылки перед нами, Всех наездников сзывай С закрученными усами!* — Чтобы хором здесь гремел эскадрон гусар летучих, чтоб до неба возлетел я на их руках могучих*… — дружно грянули гости. …Песня сменяла песню, а ротмистр частенько ловил на себе пристальный взгляд новичка. В гусарском полку несмотря на летнюю жару исправно выполняли и утреннее построение, и выгул, и объезд лошадей. Проведя всё утро на плацу, кавалеристы охотно наезжали на песчаный перекат реки Белоструйки, чтобы искупать коней и самим окунуться в прохладные воды. Разоблачившись до нижнего белья, гусары с уханьем и возгласами бежали в реку. Скрученные мотки соломы служили им мочалом для мытья лошадей. Андрей, старательно намывая своего каракового7 жеребчика Красса, исподволь косился на плескавшегося неподалёку ротмистра Горшенёва. Тот гладил по морде гнедую Осу и целовал её мокрые щеки и мягкий нос. Намокшие панталоны, закатанные до колен, тесно облегали массивную, но стройную фигуру ротмистра. Шириной плеч и могучей статью Мишель знатно выделялся посреди товарищей. Андрей запоминал черты его лица и абрисы фигуры, чтобы потом перенести их на бумагу. — А новичок недурно сложён, — разморённым голосом заметил Балунов, жуя травинку. — Смотри: такие ноги впору любой девице. — Тш-ш, Котофеич, — ответил Щиголев. — Услышит ещё — до дуэли недалече. — Да ну, ничего он там за плеском воды не разберёт. А ты заметил, как он на Мишеля косится? — И что в этом такого? На него все засматриваются, хоть девицы, хоть мужчины. Статей-то он гренадерских, — логично заметил Щиголев, поправляя на голове здоровенный лопух, заменявший ему шляпу. — Не спорю, — хмыкнул Балунов, — только мелькает у меня подозрение: а не есть ли оный поручик последователь страстей байроновых8? — Да тьфу, скажешь тоже, Котофеич, — сонным голосом пробормотал Щиголев. — Как знать, как знать… — еле слышно прошептал скорее себе, а не другу, Балунов. Михаил тем делом, словно отзеркаливая Андрея, посматривал на него, когда думал, что тот уж точно не заметит. Выпуклые, упругие ягодицы, облепленные мокрой тканью белья, и изгиб поясницы неудержимо притягивали его взор. В годы возмужания ему стало понятно, что очертания мужских скульптур в городских садах привлекают его намного больше женских. Проявить таковые симпатии открыто было делом немыслимым, особенно учитывая непростую, если не сказать, сложную атмосферу в доме Горшенёвых. Отец, человек военный, жёсткий и непререкаемый, держал домашних в ежовых рукавицах. Двум сыновьям приходилось куда как непросто. Даже вмешательство матушки, Татьяны Ивановны, редко спасало мальчишек от крутого нрава генерала. Розги в семье никогда не лежали без дела. Своей суровостью Юрий Георгиевич довёл младшего сына, Алексея, до заикания. Старший, Михаил, не упускал случая поспорить с отцом, за что часто бывал порот. Но чем старше он становился, тем упорнее противостоял отцу. Собственно, практически назло ему он и пошёл в кавалерию, а не по части военной разведки, коей ведал генерал Горшенёв. Итогом стал скандал и отлучение от дома. Совсем, конечно, лишить его наследства глава семейства не мог, дабы не выносить всё на публику, поэтому, скрежеща зубами, выделил старшему сыну на пропитание деревеньку поплоше и словно бы забыл о нем. Служба в гусарах всегда была недешёвым делом — нужно было справить амуницию и мундир, приобрести оружие, коня, позаботиться о столе, проезде по городу и еще тысяче мелочей, а на всё про всё получал ротмистр в кавалерии девятьсот рублей в год. Но пока Михаил дослужился до этого звания, частенько посвистывал в кулак на безденежье. Деревушка, конечно, приносила ему кое-какие средства, около двухсот рублей в год. Вот и выходило в месяц на круг около ста рублей. А сено? А стол? А бутылка шампанского в полтора-два рубля у маркитанта? А приличный табак? А плата денщику? А проезд на лихаче и никак иначе по статусу — полтинник. Вот и крутись, офицер, как знаешь. Михаил не роптал и не жаловался. Выручала его везучесть в картах и горячая симпатия товарищей, охотно приглашавших его на вечеринки, ибо такого роскошного голоса ни у кого больше средь товарищей-гусар не было. По поводу же своих тайных симпатий ротмистр в полку помалкивал, резонно полагая, что они будут восприняты в штыки. Дабы хоть изредка давать волю натуре он, будучи в городе, секретно посещал пару неприметных домишек на окраинах Калинкиной деревни и Коломны, и, естественно, не в мундире, а в статском платье. Как-то Михаил сделал попытку выйти на привычный всем путь, завязав отношения с французской танцовщицей Анфис Кроше, но ни к чему хорошему это не привело. Мадемуазель помимо артистического таланта обладала взрывным нравом и бешеным темпераментом, закатывая ротмистру феерические скандалы. Расставание было болезненным, но иного выхода не существовало. И вот теперь, когда душа Михаила хоть сколько-то поуспокоилась, перед ним предстал новый офицер полка, и как назло, полностью в его вкусе. Не желая вновь терзаться попусту, Михаил уговаривал себя перестать пялиться на поручика. Мрачнея всё больше, он домыл Осу, наскоро ополоснулся сам и поспешил выйти на берег. Кому нужны эти душевные тревоги? Ясно же, что с такой жовиальной9 физиономией поручик, к гадалке не ходи, любимец дам. Восхищенного взгляда из-за челки Красса он не заметил. Непринуждённо влившись в жизнь полка, за несколько недель Андрей приобрёл себе много товарищей лёгким характером, отменной посадкой на лошади в вольтижировках, бесшабашностью на вечеринках, свободой воззрений. За словом в карман он не лез, но с друзьями был обходителен. Местное дворянство охотно приглашало гусар на пикники и музыкальные вечера. Посмеиваясь над усиленным грассированием в плохом французском сельских барышень, вояки, тем не менее, с огромным удовольствием проводили время на балах, развеивавших рутину повседневности. Среди барышень Андрей также снискал немало поклонниц умением грациозно и неутомимо танцевать. Поручик Щиголев, жантильничая10 с дамами, не раз и не два отвечал на их заинтересованные вопросы о новичке. А вот кому рассыпание Андреем комплиментов лучшей половине общества было ножом по сердцу, так это Михаилу. Горшенёв обычно посиживал на балах в уголке, прячась за игроками в вист, потягивал шампанское и мрачнел с каждым танцем всё больше. Часто он выходил на веранды и, бродя вдоль колонн, курил пахитоски и заглядывал в окна, за которыми мелькали стройные князевские ноги, туго обтянутые черными чакчирами11 с белым шнуром. — Ишь, отплясывает! Разливается, как соловей! — бурчал под нос Михаил. — А у нее, между прочим, нос утиный и сама, как доска. Но вот как-то на очередном вечере поручик Князев изменил своим привычкам. Вместо танцев он подсел к Михаилу и предложил вместе подымить на улице. Горшенёв удивился, но охотно направился к выходу. — Барышни не обидятся? — мотнув головой в сторону танцевальной залы, спросил он. — А если даже и так? — усмехнулся Андрей. — Нельзя же всё время поступать так, как ожидают окружающие. Жизнь коротка, нужно больше разнообразия. Они вышли в ароматные сумерки. Одуряюще пахла резеда и жасмин. Отойдя подалее от входа, оба вытащили портсигары. — Угощайтесь! — Андрей протянул Михаилу свой. — По случаю купил отличный турецкий табак, так Василий мне накрутил папирос с запасом. Отменный вкус, не правда ли? Горшенёв чиркнул огнивом, закурил и выпустил струю дыма. — Весьма! — с видом знатока кивнул он. — Я вам пришлю сотню, — улыбнулся Андрей. — Я и сам могу купить, — слегка нахмурился Михаил. — Несомненно, но люблю, знаете ли, делать приятное людям. Уж вы не откажите, примите в знак моего к вам уважения. — Вы так обращаетесь ко мне, поручик, что я себя чуть ли не стариком ощущаю, — усмехнулся Михаил. — О, тогда… Не сочтёте ли вы дерзостью моё предложение выпить на брудершафт? — Отчего ж? Давайте! Андрей шустро повернулся на каблуках, нырнул в дом и вскоре появился с двумя бокалами цимлянского. Они переплели руки и, открыто глядя друг другу в глаза, выпили шипучий напиток, а затем расцеловались в усы. — Можешь теперь звать меня Мишель, — тихо рассмеялся Горшенёв. — А ты меня — Андрей, — Князев крепко пожал товарищу руку. — Так будет проще во всех отношениях. — Верно. Оба немного помолчали, пуская дым и любуясь панорамой ночного сада, подсвеченной плошками с огнём. — Давно хотел выразить свое восхищение твоим голосом, — кивнул Андрей. — Благодарю! — склонил голову Михаил. — Пожалуй, лишь друзья и ценят его. Дома моим вокализам были не слишком рады. — Неужели? — огорчился Андрей. — Всё настолько плохо? — А! — с гримасой махнул рукой Михаил. — Ладно, бог с ним. А что у тебя? Ты как-то не особо рассказывал о семье. Андрей понял, что друг не хочет говорить на неприятную тему, поэтому не стал настаивать, наоборот, подхватил вопрос о себе: — У меня замечательная родня. Отец — статский советник в Министерстве путей сообщения, матушка трудится при Попечительском совете учреждений для сирот. Старший брат12 пошел по отцовским стопам, сестрица12 вот недавно обручилась с высокопоставленным юристом. Военных, кроме меня, в семье нет. — И как они восприняли твой уход в гусары? — Великолепно, — улыбнулся Андрей. — Papa13 поворчал немного, но матушка была целиком на моей стороне. Помогли мне с экипировкой, а дядя подарил Красса, прислал из деревни. — Да, конь у тебя знатный, — цокнул языком Михаил. — Я про него четверостишие сочинил: Его грация, как танец, В ритме сердца, в такт с душой. Каждый шаг — как обещанье Жизни вечной, молодой.14 — Ты и к рифмоплётству склонен? — радостно удивился Михаил. — Однако, брат, талантов у тебя не счесть. — Зато ты на гитаре горазд, — подмигнул ему Андрей, — и голос у тебя на зависть. — Можем объединиться, — предложил Михаил. — Ты будешь писать вирши, а я — музыку к ним. — Excellent, mon ami!15 — весело кивнул Андрей. — Надо же, какая удивительна дружба, — покачал головой Балунов. — Кто бы мог подумать: наш буян, наш сомбр16 вдруг воспылал к новичку-лихачу. — Не завидуй, Котофеич, — лениво хохотнул Щиголев, полируя саблю. — Я не завидую, отнюдь, просто поражаюсь перемене в Мишеле. — А я, наоборот, рад, что он отошёл от своего вечного сплина и оживился. — Ну, это да, — согласился Балунов. — Те песни, что они сочинили вдвоём, всем пришлись по вкусу на последних посиделках. Он писал письмо родным, время от времени отрываясь и делая глоток из глиняной кружки с квасом. Поскольку в послании была просьба к отцу о денежном вспомоществовании, настроение у него было не очень. — Кстати… — Щиголев отложил точило в сторону и проверял на ногте остроту клинка. — Я тут стороной услыхал, что в полку снова будет пополнение. — Неужели? — Представь! Некто из южных краев к нам на север. И мне кажется, что что-то с новичком не так. — В каком смысле? — В том, что наш полк станет у него уже четвёртым. Вообрази: в самом начале службы — и меняет места, как перчатки. — Действительно, — прищурившись, озаботился Балунов. — Перекати-поле какое-то. — Что ж, поживём — увидим! — резюмировал Щиголев. Василий достал из баула склянку с деревянным17 маслом для умащения седла. Он водрузил его на козлы и стал, поливая вязкой жидкостью на кожу, втирать её. — По швам хорошенько пройдись, — сказал денщику Андрей, сидящий у стола и начищающий дорожные пистолеты. — Конечно, вашбродь, — покивал Василий. — Что прикажете к вечерней трапезе приуготовить? — Ты к кашеварам загляни, уж наверняка рагу иль каша найдутся. У маркитанта возьми непременно несколько бутылок пива, ко мне нынче гость должен прийти. — Михаил Юрьевич? — Он самый. — Я слышал краем уха, упоминал его денщик Никита, что матушка к нему сегодня пожаловать изволит. — А как же это он сам мне не сказал? — удивился и огорчился Андрей. Он-то, если по чести, рассчитывал показать другу новые вирши, а тут такая внезапность. — Нежданно всё произошло, — заметил Василий, — нарочный буквально меньше часу назад прискакал. Вот, видать, и не успел он вас упредить. — Хм… — промычал Андрей, шуруя шомполом в стволе. — Что ж, беспокоить не буду, но ты ему снесёшь записку от меня. Подтащив ближе к себе маленькую чернильницу и клочок бумаги, он набросал несколько слов и вручил письмецо денщику. — Да не лови ворон, — напутствовал его Андрей. — Как можно-с, — надулся тот и шагнул за полог палатки. — Что ж, хоть жаль, но отложим встречу, — вздохнул Андрей, укладывая пистолеты в шкатулку. — Мишель рассказывал, что изо всей родни лишь матушка к нему добра да брат. Такое рандеву важней моих стихов. Не прогуляться ль к Александрам? Балунов мне обещал готический роман дать почитать. Да-с, так и поступлю. Не надевая кивера и доломана18, он накинул китель с суконными пуговицами — на летних квартирах в полку дозволялись определённые вольности в мундире. День стоял вёдренный19, жаркий, так что под плотной одеждой Андрей немедля взмок и заскучал по прохладе реки. — Слыхали уже? — таким возгласом встретил его в палатке Балунов, наливая гостю квас в кружку. — О чём? — поинтересовался Андрей, схлебывая пышную пену. — Да как же-с? Новичок у нас, — поиграл бровями Балунов. — Ржевский побежал к командирской палатке, вдруг чего удастся разузнать. — А в звании каком? — Бричевский говорил, мол, штабс-ротмистр, как я. Прибыл сюда из самой Валахии. Дистанция огромного размера: провинция — столица. — Что ж, каждый ищет место поустройней, — улыбнулся Андрей. — Как рыба реку почище да поглубже. Не успел Балунов с ним согласиться, как полог палатки был откинут в сторону, и внутрь шагнул Александр Щиголев собственной персоной. — Ну? Что? — накинулись сослуживцы на него с расспросами. — Да, господа, — хмыкнул Щиголев, — слухи верны. Отец-командир говорил довольно громко, было слышно. У новичка наш полк действительно не первый. — Как? — изумился Андрей. — Серьёзно? — Несомненно. Насколько я успел понять, у нашего провинциала характерец не сахар. Вот наш Гордеев его и наставлял, мол, коль в столицах ему задержаться есть охота, так пусть свой норов усмирит. — А видеть новичка ты видел? — поторопил друга Балунов. — Как же-с! Вышла от командира верста коломенская, — захихикал Щиголев. — Но весьма хорош собой, в плечах косая сажень. — В пятницу у Егорьевых именины, приглашение в полк уже прислали, — заметил Балунов, — надо бы новичка взять с собой. В свободной обстановке он себя проявит. — Точно, — закивал Щиголев, утирая взмокший лоб платком. — Вы мне книжку обещали, — напомнил Балунову Андрей. — А, верно, — встрепенулся тот. — Сам я не любитель сих страшилок, но, может, вам зайдёт. — Благодарю! — обрадовался Андрей, засовывая томик за пазуху. — Вы с Мишелем новую песню не пишете ли? — поинтересовался Щиголев. — В иное время, сегодня у него визит матушки. На следующий день уже с утра была назначена скачка по пересечённой местности на время и на скорость. Гусары повзводно пускались вскачь, пыля по пересохшим пересёлкам. С прилипшими ко лбам волосами, на взмыленных и в пене лошадях всадники один за другим достигали отдалённого леска, в тени которого их ждал полковник Гордеев. Вечно мрачный и ворчливый командир и сейчас не изменил своим привычкам. — Могли бы лучше, господа! То хорошо, что нынче без проверок, а кабы государь или из вельмож кто был бы тут? Заместитель начальника полка, всегда более мягкосердечный к подчинённым, заметил: — Да будет вам, Александр Александрович, неплохо проскакали. Гордеев что-то буркнул и нахохлился. Отъехавшие в сторонку приятели заметили настроение командира. — Снова его высокоблагородие недоволен, — потёр щеку Щиголев. — Это уж как полагается, — хмыкнул Балунов, трогая шпорами своего Караколя. — А новенький-то молодцом, пришёл одним из первых, — одобрительно заметил Андрей. Михаил обернулся в сторону вновь прибывшего и смерил его внимательным взглядом. — Так что, идем на именины к Егорьевым? — спросил Щиголев. — А как же, у них стол очень недурён, опять же… барышни… — кивнул, облизнувшись, Балунов. — Котофеич-лакомка, — рассмеялся его приятель. Тем временем скачка была завершена, и полковник приказал всем возвращаться в лагерь. Покачиваясь в сёдлах, гусары следовали шагом, обсуждая, кто как проехал. Очутившись чуть в стороне от остальных, Андрей и Михаил беседовали вполголоса. — Как матушка, Мишель? Что дома? Как родня? — засыпал вопросами товарища Андрей. — Недурно, — кивнул Михаил. — Привезла с собой гостинцев, ты приходи сегодня на сочный окорок и домашнее печенье. — С удовольствием, — обрадовался Андрей. — А я принесу вишневку, мне из поместья прислали третьего дня. Но ты так и не сказал, что дома? — Брата, матушка сказала, отец отдал в пехотное юнкерское училище, подробностей не знаю. Алексей ведь не я, перечить и не подумал, пошёл. Зачем ему пехота? Он музыкой всегда мечтал заниматься. — Что, о тебе отец даже и не спрашивал? — Нет. — Однако! — огорчился Андрей. — Ведь ты у него первенец… Как так? К тому ж — ты ведь в гвардии и не на последнем счету. Неужели нельзя гордиться таким сыном? — Он считает это блажью и тратой денег, — пожал плечами Михаил. — Гвардия, сам понимаешь, отнюдь не дешева. Впрочем, матушка вчера привезла мне толику из своих средств, да из деревни изрядно оброку. Ещё вот карточный должок Терентьев из третьего взвода вернул, так что не бедствую пока, но было б всё иначе, кабы отец был благосклонен. Семья у нас не из последних. — Эх! Мне за тебя обидно, друг, — покачал головой Андрей. Михаил улыбнулся, и эта улыбка буквально осветила его лицо. — Я тут недавно, — откашлявшись, заметил Александр Леонтьев, новичок в полку. — И потому многих ещё не знаю. Вы можете мне подсказать, кто сей блондин на отменном караковом жеребце? — Вон тот? — переспросил его Балунов. — Он тоже недавно в полку. Поручик Князев из Петербурга. — А имя? — Андрей, если не ошибаюсь, Сергеевич. Хотите познакомиться с ним ближе? — Желал бы. — Ну так пойдёмте завтра с нами на именины к помещику местному, Егорьеву, офицеры полка приглашены, вот и познакомитесь. — Благодарю! — склонил голову Леонтьев. Вечером Андрей и Михаил восседали за столом, сколоченном из шершавых досок, на котором красовались запечённый окорок с розовой сердцевиной, ломти хлеба, солёные огурцы, горчица в блюдце и полдюжины бутылок пива. С аппетитом поедая толстый бутерброд, Андрей поглядывал на темнеющее небо, усыпанное бледными ещё звездами, и вспоминал родное поместье. — У нас там сейчас благодать: золотится пшеница, высоко в небе посвист ласточек, на речке гогочут гуси, от леса гонят стадо. Матушка с дворней варит варенье. Сладкий дух на всю деревню. А дом у нас двуэтажный, у флигелей посажены несколько толстых лип. Много дворовых построек. За домом сад и пасека. Недавно приснилась моя собственная комната, она у меня угловая, окна в обе стороны. Широкая кровать под пологом, полки с книгами, стол в центре со свечой. Да так явственно почудилась, я даже запахи бумаги и яблок на подоконнике обонял, представляешь? — Ты скучаешь по дому, это естественно, — мягко улыбнулся ему Михаил. — А может, как будет отпуск или оказия какая, махнём ко мне? — предложил ему Андрей. Михаил кивнул. Дом в имении Егорьевых, украшенный портиком20 в античном стиле, был приветливо освещён. Прибывших гусар встретил на крыльце хозяин дома. Полковник Гордеев преподнёс имениннице пышный букет цветов, за которым особо посылали в Царское Село. Оживлённые барышни с хихиканьем поглядывали из-за вееров на статных красавцев-военных. В серых доломанах, вышитых белым шнуром, и чёрных чакчирах, подтянутые, стройные гусары с весёлыми возгласами приветствовали знакомых дам, с ходу приглашая их на вальсы и мазурки. — А тут, я погляжу, полк знают и любят, — снимая кивер, заметил Леонтьев. — Матримониальных21 планов никто не строит? — Чтоб кто-то говорил — не слышал, но мало ли, — улыбнулся ему Щиголев. — Хотите испытать судьбу? — Да нет, погожу пока, — огладил усы Леонтьев. Он оглянулся, ища глазами Князева. Тот, звеня шпорами, уже раскланивался с именинницей. Все гости проследовали в обширную столовую, где и расселись согласно чинам. Стол радовал глаз гурмана супом из раков, которыми была богата Белоструйка, пирогами с вязигою22, расстегаями, ломтями томленой сомовины, грибочками, жарким, цыплятами под сложным соусом и прочими яствами. — На сладкое будут именинный пирог, ягоды под сливками, бланманже и разный фруктаж, — пообещал хозяин дома, улыбаясь гостям. — Растрясем за плясками, — довольно потирая руки, шепнул другу Балунов. Щиголев согласно хмыкнул. Когда гости насытились, грянула музыка и начались танцы. Гусары напропалую приглашали барышень, увлекая их в контрдансы, польки и гавоты. Михаил, станцевав первых два танца, привычно сел в уголок, дабы наблюдать за играющими, однако и в зал поглядывал регулярно. И то, что он заметил, не понравилось ему до крайности. Штабс-ротмистр Леонтьев от танцев не отлынивал. Видного гусара дамы оценили по достоинству. В беседе он был речист, на паркете ловок. Вот только всё время шарил взглядом по залу, и взгляд этот почти всегда упирался в Андрея. Поначалу Михаил подумал, что ошибся, но нет: новичок следил за Князевым. Для чего, спрашивается? Что ему в нём? Исподволь в душе Михаила нарастал гнев, заставляя его хмурить брови и сжимать кулаки. Когда же он осознал своё состояние, то удивился остроте реакции. Казалось — не было причин так злиться. Да, он дружил с Андреем, но не делал опасных признаний, опасаясь эту дружбу потерять. Друг ему нравился, но не знал об этом. И Андрей выказывал, тут Михаил не мог ошибаться, искреннюю приязнь и интерес. Он восхищался Андреем как поэтом, как лёгким и приятным собеседником, как близким по духу человеком. Михаил до этого момента не задумывался, а возможно ли нечто большее? Он был счастлив уже тем, что было. И вот — излишнее внимание Леонтьева к Андрею словно бы разбудило его сердце до конца. Михаил почувствовал, что ревнует. Без прав и согласия, без владения и понимания. Гнев нашёптывал ему, что Андрей принадлежит лишь ему и никакие пришлые не смеют иметь на него виды. И злился Михаил больше на себя, что упустил контроль над мыслями и душой. Андрей не на цепи, имеет право дружить с кем пожелает. Но каждый взгляд новичка, каждая улыбка и смех Андрея над шутками Леонтьева вонзались ему в сердце иглами. Зная свой горячий нрав, Михаил тишком сбежал с вечера, доехал на Осе до лагеря и потом долго сидел у пруда за рядами палаток, отгоняя сорванной веткой комаров и, размышляя, пытался разобраться в своих чувствах к Андрею. Он слышал, как возвращались товарищи, как спрашивал его заглянувший к нему в палатку Князев, но продолжал сидеть в одиночестве и курить. С неделю Михаилу пришлось наблюдать за тем, как Леонтьев нетопырем23 кружит вокруг друга. Жаль было, конечно, что Андрей приязнь штабс-ротмистра не отвергал, давал и приобнять себя, хохотал над остротами. Но как не бесило все это, сделать выговор было недопустимо. Пришлось терпеть, тем более, что вечера они с Андреем непременно проводили вместе. В воскресный день собралась немалая компания, дабы в пустующем амбаре на окраине деревни выпить жженки24. Хозяину отсыпали деньжат, чтоб он на крепкие козлы прибил несколько досок на манер стола. В амбар снесли и чурбаки со двора, на которые тоже положили доски — получились лавки. Два главных заводилы — Балунов с Щиголевым — затеяли сбор средств на ром, шампанское и сахарную голову. Князев обещал принести апельсины, Иванов-второй — лимоны, Леонтьев — бочонок вина. Михаил пришёл с гитарой и коробкой карт. Оглядев с порога помещение, низкий потолок, накиданную на земляной пол солому, он сел в уголке, подтягивая струны. Гусары сходились кто поодиночке, кто парами, гомоня и смеясь. Одним из последних пришёл новичок, таща под мышкой немалого веса бочонок. С недавних пор ему, с лёгкой руки Михаила, дали прозвище Ренегат — за то, что не удерживался долго нигде. Правда, Леонтьев об этом пока не подозревал. В двери сунулся Князев с кульком в руках, увидел Михаила, подмигнул ему и подошёл к столу. Апельсины и лимоны порезали и выдавили из них сок. — Начинаем, господа! — провозгласил Балунов, водружая на столешницу жбан с вином. — Гусары войск Его Величества не страшатся вин количества! — Виват! — хором воскликнули все в комнате. Щиголев перекрестил на жбане две сабли, на которые установили сахарную голову, обильно полив её ромом. — Мишель, зажги! — раздались дружные возгласы. Горшенёв подошёл ближе, достал из трутницы кресало, чиркнул им по кремню, запалил трут и поджёг с его помощью сахар. Бело-синий огонь почти затмил свет двух толстых свечей. Колеблющееся пламя, причудливо освещая серые мундиры и лица всей компании, в предвкушении столпившейся вокруг стола, делало всех бледными, как мертвецы. Жжёный сахар, расплавляясь на огне, стекал с громким шипением в горевшее вино с соком крупными раскалёнными каплями. Когда оно разгоралось слишком ярко, Балунов, руководивший пирушкой, заливал его сверху шампанским. Наконец, пошуровав в жбане черпаком, он сказал: — Стаканы ближе, господа! И кто два раза в день не пьян, тот, — извините! — не улан! Все рассмеялись и стали дружно подставлять посуду под ароматный напиток. Первые же глотки сопровождались довольным уханьем, словно огненное зелье прожигало глотки. Андрей, раскрасневшийся с первого же стакана, воздел руку и продекламировал: Какой огонь нам в душу льют Стаканы жжёнки ромовóй! Сойдясь, друзья-гусары пьют, Не ведом им покой. Шипит, трещит то огненное зелье, Сладкó, хмельнó, туманит взор. Искрит военное веселье — Отрада наша с давних пор. — Браво, Князь! — весело захохотали гусары. Андрей шутливо раскланялся. — Вторую, сразу же вторую! — загремел Щиголев, наполняя ему стакан. — И пусть сочиняет нам застольную песню, а Мишель — напишет музыку. — Всенепременно, друзья! — покивал Андрей. — А пока — Мишель нам споёт, — попросил Балунов. Горшенёв допил, взял гитару и присел на скамью. Я люблю кровавый бой, Я рожден для службы царской! Сабля, водка, конь гусарской, С вами век мне золотой! Станем, братцы, вечно жить Вкруг огней, под шалашами, Днем — рубиться молодцами, Вечерком — горелку пить! О, как страшно смерть встречать На постели господином, Ждать конца под балдахином И всечасно умирать! То ли дело средь мечей: Там о славе лишь мечтаешь, Смерти в когти попадаешь, И не думая о ней! Я люблю кровавый бой, Я рожден для службы царской! Сабля, водка, конь гусарской, С вами век мне золотой!* Со второй строфы ему уже подпевали все, размахивая полупустыми стаканами и стуча кулаками по столу. Допев, он заглушил ладонью струны и поднял взгляд, сразу же заметив напротив сияющие восторгом синие глаза. На душе у него сразу потеплело. Досыта напробовавшись жжёнки, гусары стали играть в штосс или фараон25, смотря по предпочтению, петь любимые песни, некоторые закурили трубки, добавляя в ароматы рома и апельсинов благородный дух табаку. Откупорили бочонок вина, наливали в стаканы и попивали его за игрой и разговорами мелкими глотками. Михаил, раздавая карты, успел-таки заметить, что неподалёку Леонтьев закинул Андрею руку на плечо и громко засмеялся: — Ланиты рдеют, как наливное яблочко! — Ну уж, наш поручик вам не пейзанка26, ротмистр, чтоб так о внешности его рядить, — не выдержал Михаил. — Что вы, право слово! — Но я же не соврал, — ещё не понял опасности Леонтьев. Взгляд Андрея растерянно метнулся с него на Горшенёва. — Господа, господа! — зычно вклинился Балунов. — Предлагаю тост! За гвардию! У всех налито? Те, у кого в стаканах было пусто, поспешили наполнить их из жбана и бочонка. — Виват-виват-виват! — дружно воскликнули все и выпили. Общий оживлённый разговор возобновился, но настроение у Михаила было безнадёжно испорчено. Он передал черед метать банк следующему игроку, а сам, нащупывая портсигар, встал и пошёл к выходу, поймав обеспокоенный взгляд Андрея. Закурив пахитоску27, Михаил стоял неподалеку от амбара и, сплёвывая, бурчал себе под нос: — Ишь, как речист! Со скуки, чай, не знает, чем себя занять, и откалывает такие вот кунштюки28. Да напоказ! Одно слово — ренегат! — Послушайте, — раздался поблизости низкий голос, — боюсь, что мне не мстится, и вы ко мне предвзяты. Михаил вздрогнул, он не услышал шагов Леонтьева, но обернувшись к нему, уже был готов к беседе. — А если так, то что? — Могу я хоть узнать — почему? — Да вот, вы недавно в наших краях, а уж сады чужие взялись обносить. Нехорошо, сударь! — Понятно, — с кривой усмешкой протянул Леонтьев. — Ревнуете за друга своего. А я так вижу: сад свой сторожа, вы яблоки оттуда есть боитесь. Ему лишь одному решать, с кем дружбу вести. Разве нет? — Верно, — почти прорычал Михаил. — Но и мне намять холку воришке никто помешать не сможет. — Вот оно что! Дуэли ищете? — нахмурился Леонтьев. — Хорошо же! — Выбирайте оружие, — бросил Михаил. — Пистолеты. Двадцать шагов. Завтра поутру у старой мельницы в осьмом часу. — К услугам вашим! Мой секундант — штабс-ротмистр Балунов. Леонтьев прошипел что-то сквозь зубы, развернулся и стремительно ушёл в амбар. Немного спустя туда же заглянул Михаил, подал сигнал Балунову и подозвал к себе. Хмельной товарищ, едва услышав, какой услуги просит от него сослуживец, сбросил веселье и собрался. — А какова причина? Впрочем, ясно — из-за Князева сцепились. — Ты не ошибся. Меня просто взбесило амикошонство29 Ренегата. Ходит, виснет на Андрее, бросает при всех какие-то пошлые сравнения. — Однако, сам Андрей ведь промолчал, — резонно заметил Балунов. — Он — да, не хотел скандала на товарищеской пирушке, а я не вытерпел. Я б тоже, может, промолчал, но он пристал ко мне во дворе с претензией, вообрази?! Тут уж я дал наглецу ответ. — Мишель, я знаю, ты — отменный стрелок, но вот каков новичок — не скажу. Ты хоть, как будет он стрелять, стань боком, — посоветовал Балунов. — Ладно, ладно, — хмыкнул Михаил. — Он заявил, мол, завтра поутру в осьмом часу у мельницы. — Видимо, ни разу не стрелялся наш провинциал, коли лично договаривается о дуэли — усмехнулся Балунов. — Хотя, как военный, обязан кодекс знать назубок. — Да пёс с ним, предложил — и будет, — отмахнулся Михаил. — А Андрей знает? — Нет, конечно, откуда? — обеспокоенно оглянулся на амбар Михаил. — Так быстро всё произошло. Он видел, что я уходил, не знаю, заметил ли Ренегата. Да и не стоит ему говорить. К чему? — Ну, в общем… — пожал плечами Балунов. — Как знаешь. Хорошо, в половину седьмого я буду у тебя. — Жду, — кивнул головой Михаил. Чтобы не давать повода кому-либо заметить ссору, Горшенёв с пирушки сразу не ушёл, ещё играл на гитаре, пел со всеми песни, но потом всё же извинился и, отговорившись необходимостью срочного письма, удалился. Особо на его отсутствие сильно хмельные товарищи не обратили внимания, завладев второй гитарой поручика Чижова, и тренькали на ней кто во что горазд. А вот Андрей в этот раз пил немного, поскольку встревожился не на шутку от резкой фразы друга. Он резонно сообразил, учитывая горячий нрав Михаила, что выходка Леонтьева может иметь последствия. Исчезновение друга Андрей, конечно же, заметил и вскоре поспешил за ним, но уже подойдя к его палатке, услышал тихий перебор струн и негромкое пение: Не пробуждай, не пробуждай Моих безумств и исступлений, И мимолетных сновидений Не возвращай, не возвращай! Не воскрешай, не воскрешай Меня забывшие напасти, Дай отдохнуть тревогам страсти И ран живых не раздражай. Иль нет! Сорви покров долой!.. Мне легче горя своеволье, Чем ложное холоднокровье, Чем мой обманчивый покой.* Андрей замер, не решаясь откинуть входной полог. Он чувствовал себя виноватым. Не стоило, думалось ему, так сходиться с Леонтьевым, как бы ни был тот весел и обаятелен. Мишелю это явственно не понравилось. Так что же не поднимается рука? Почему слова замерли в горле? Решив, всё же, не врываться в раздумья друга в столь поздний час, Андрей сделал пару шагов назад, развернулся и направился в свою палатку. По здравом размышлении он постановил для себя вернуться утром, чтобы за ночь обдумать те правильные слова, которые следует сказать Мишелю. Объяснение с Леонтьевым могло подождать. Денщик уже разложил для него походную кровать и застелил её простынями. — Ты вот что, — приказал ему Андрей, — завтра разбуди меня пораньше, часов в шесть. — Как скажете, вашбродь, — кивнул Василий. — И сапоги почисть, а то все в пыли. — Ужо начищу. Отдав указания денщику, Андрей разделся и улёгся, но сон ещё долго не шёл к нему. Разгорячённый событиями дня мозг не поддался винным парам и никак не давал покою своему хозяину. Андрей крутился так и сяк, обдумывая, что сказать завтра другу. Ни о чём ином он и помыслить не мог. Наутро Василий растолкал его, как и было приказано, на рассвете. Андрей поднялся, сбегал на реку, искупался в прохладной с ночи воде, докрасна растёрся вышитым рушником, оделся и вернулся в лагерь. Сбривая щетину на подбородке, он готовился к важному разговору. — Я вам кофий сварил, — сунулся к нему денщик, — и булку принес. — Да, иду, — махнул рукой Андрей. Однако, не успел он толком застегнуть все пуговицы на доломане, как в палатку вновь заглянул Василий. — Смотрите, вашбродь! Кто-то бумажку нам подкинул, я только что заметил на столе под блюдцем, пару минут назад не было. Уж не к беде ли? Он протянул Андрею клочок плотной бумаги, свернутой в трубку, и тот проворно развернул письмо. Первая мысль, которая мелькнула у него: Михаил звал на встречу. Но нет, некто уведомил его, что у друга с утра назначена дуэль. Сердце пропустило удар: из-за него. Он даже почти сразу понял, кто сообщил новость: штабс-ротмистр Балунов, старинный приятель Михаила. По-другому и быть не могло. Тот всегда близко принимал его интересы. Правда, тайность поединка, вполне объяснимая между людьми благородного происхождения, всё же в дружбе была несколько обидной. Но Андрей встряхнул головой: да нет же, тут как раз всё понятно — Михаил предпочел разногласия свои с Леонтьевым решить тет-а-тет. Это ему самому, Андрею Князеву, следовало внимательно обдумать своё поведение, чтобы не давать близкому человеку поводов для ревности и недовольства. А таковые поводы он дал и ещё как. Стукнув себя кулаком по лбу, Андрей даже застонал от злости на себя. Ладно, все выводы он сделает, но теперь нужно было немедля направиться к месту дуэли. Однако, куда? — Васька! — крикнул он, и когда денщик заглянул внутрь палатки, отдал ему приказ. — Беги к палатке Михаила Юрьевича да поинтересуйся у Никиты, куда тот направился. Вполне возможно, что хозяин его проговорился. Если же нет, то сходи к штабс-ротмистру Балунову, спроси у его денщика, мол, не знает ли его хозяин. Не мешкай! Жду! Василий кивнул и тут же сорвался с места. Андрей в расстройстве шагнул на улицу. Вокруг совсем рассвело, лагерь неторопливо просыпался, в деревне неподалеку заливались петухи. Уже курились дымки кашеваров, а из загона доносилось негромкое ржание лошадей, которым задавали корму. Очень быстро вернулся Василий и, отдуваясь, выпалил, что Никита упомянул старую мельницу. Андрей припомнил полковые слухи, что именно на опушке, у поворота реки около старой, заброшенной мельницы и выясняли свои отношения дуэлянты. Сообразив всё это в считанные секунды, он бросился бежать. — А кофий? — возопил Василий. Андрей только отмахнулся. — Ладно, выпью сам, а то с самого утра толком не спамши, не жрамши… — буркнул денщик, плюхаясь на лавку у стола, примостившегося у задней стенки палатки, но сделав первый же глоток, скривился и сплюнул. — Фу ты, ну и гадость! И что за охота господам пить такую горечь? Андрей же, вспоминая описания места, где находилась мельница, покинул лагерь, потом окрестности деревни и, петляя между березовых рощиц, приближался к излучине реки, как вдруг услышал пальбу. Наддав, он изо всех сил ускорился и почти тотчас выскочил на большую поляну, на которой и увидел несколько фигур. Одного взгляда ему хватило, чтобы ухватить картину: дуэлянты, скинувшие мундиры, успели обменяться выстрелами. Михаил обхватил рукой простреленное плечо, Леонтьев прижимал к боку окровавленную рубаху. Всплеснув руками и чертыхаясь, Андрей, не мешкая, ринулся к Михаилу. Он услышал негромкий возглас Леонтьева, позвавшего его по имени, но даже не повернул к нему головы. Алая кровь, толчками бьющая из раны, особо ярко выделялась в утреннем свете на белоснежном широком рукаве рубахи-апаш30. Михаил скомкал ткань, чтобы остановить кровотечение. Балунов помогал ему, одновременно одной рукой шаря в сумке на плече. Около Леонтьева с корпией31 и бинтом суетился Щиголев. Заметив, кто появился на поляне, Михаил открыл, было, рот, чтобы выговорить Андрею, но натолкнулся на его огорчённый взгляд, в котором было столько досады, что он промолчал, позволив замотать себе руку полосой ткани, извлечённой из сумки. — Надень пока наопашь, чтоб не бередить рану, — предложил Андрей, протягивая Михаилу его доломан, и помог накинуть мундир на плечи. Леонтьев, обмотанный полотняной лентой поперёк корпуса, тоже, хотя и не без труда, надел доломан с помощью Щиголева. Балунов сложил пистолеты в коробку. — Возвращаемся! — бросил он. — Идти сможете? Дуэлянты оба согласно кивнули. — Как вернёмся и, если возникнет нужда, обратимся к полковому лекарю, — продолжил Балунов. — Я бы, если честно, зашёл к нему в любом случае. Дуэлянты покосились друг на друга, и Михаил мрачно буркнул: — Ладно, видно будет. Идём, пока весь лагерь не прослышал, чем мы развлекались. Леонтьев строптиво поджал губы на это замечание, но промолчал. Щиголев, поддерживая под локоть, увёл его первым, остальные пошли следом, чуть отстав. — Ты в порядке, Мишель? — спросил Балунов. — Нормально всё, — глухо ответил Михаил, опираясь на Андрея. — Рука мозжит, спасу нет, а так — нормально. — У врача нашего есть настой из мяты, шалфея и полыни, он им меня пользовал, когда я с лошади упал и расхлестал себе весь бок о камни, боль уходит быстро. Но дыру я бы зашил. Хорошо ещё, что прострелил насквозь, а то бы пришлось резать, — заметил Балунов. — Не люблю я лекарей, — фыркнул Михаил. — Ну да, пусть рана воспалится, а там — здравствуй, гангрена, — рассердился Балунов. — Ладно тебе, — умиротворяюще протянул Михаил, — схожу я к дохтуру, схожу. — Ну то-то! А вообще, сейчас главное — чтобы никто лишний не пронюхал о дуэли. Асклепий наш, конечно, промолчит, не впервой. Все знают, как ярится полковник, прослышав о поединках. Царский указ никто не отменял. В рядовые, думаю, никому не охота. — Однако и спускать насмешнику негоже, — вдруг вступил в разговор Андрей. — Иначе как защитить свою честь человеку благородному? Гусары мы или кто? Балунов покосился на него, цыкнул, но промолчал. — Хорошо, что на сегодня в полку нет никаких занятий, — сказал Андрей, поглядывая на Михаила. Врач полка только покачал головой, когда на смену одному пострадавшему в его палатку вошёл и второй. — Ах, господа, господа, — проворчал он, разворачивая повязку на руке Михаила. Тот сжал зубы и тихо зашипел. — Придётся потерпеть, — сказал доктор, вдевая нить в кривую иглу. Предварительно он приложил к сгустку крови, запечатавшему дыру, комок корпии, пропитанной резко пахнущим раствором. — Вот, прикусите, — и он протянул Михаилу узкую оструганую деревяшку. — Будет неприятно! Тот шумно потянул носом воздух, вонзая зубы в дерево, когда игла пронзила кожу. Андрей уселся на табурет в углу палатки и сочувственно морщился на каждый болезненный звук со стороны друга. Балунов какое-то время постоял рядом, но потом вышел. Когда врачебная экзекуция была окончена, доктор вновь замотал руку бинтом. — Несколько дней будет болеть, так что вот вам мазь для облегчения, — и он протянул Михаилу склянку темного стекла. — Если что — обращайтесь. Покинув палатку врача, друзья направились к горшенёвской палатке. — Могу я зайти? — спросил Андрей. — Можешь, но лучше вечером, — ответил Михаил. — Я сейчас немного… Он не договорил, но Андрей и так понял, что друг попросту плохо себя чувствует. — Да, конечно, тогда зайду после вечерней зори, — кивнул он. Михаил благодарно ему улыбнулся. Доведя его до палатки, Андрей передал его с рук на руки денщику, а сам пошёл к загону. Ему хотелось размять Красса и о многом подумать. Когда солнце медленно средь пунцовых туч ушло за горизонт, Андрей был уже полностью готов к разговору с Михаилом. День был долгий, у него хватило времени, чтобы выстроить мысли стройными рядами, найти и доводы, и резоны, отмести в сторону неуверенность, понять, что важно. Он отпустил Василия в деревню на посиделки, позволив даже прихватить с собой бутыль домашней наливки. Такая же бутыль, но не рябиновой, а вишневой, его любимой, побулькивала сейчас в кармане. Всё же сложные разговоры легче шли не на сухую. Когда он подошёл к палатке Михаила, последней в длинном ряду, то ни рядом с палаткой, ни в шалаше позади неё не оказалось денщика Никиты. Было тихо. Андрей кашлянул и негромко позвал: — Есть кто? — Есть, входи, — ответил ему низкий голос из палатки. Андрей откинул полог и шагнул внутрь. Обстановка горшенёвского жилища осталась неизменной: маленький дощатый стол с парой табуретов, кожаный сундук для поклажи и книг, на нём гитара, кожаный же поставец с посудой и кое-каким съестным припасом, но вместо походной кровати, какой пользовалось большинство вояк в полку, на полу лежала толстая груда соломы, поверх которой были кинуты пара ковров. Михаил из-за своего высокого роста и крепкой стати на кровати не удерживался, ломал. Единственным новшеством стал глиняный кувшин с копной полевых цветов, наполнявших палатку терпким ароматом. Михаил в чистой рубахе, без жилета, шейного платка и тем более без доломана, сидел у стола и читал при свечах. У его локтя на столе стоял стакан с вином. — Доктор сказал кровь разгонять, — с мягкой улыбкой заметил он, — вот — пью. — И правильно, — усмехнулся Андрей. Позвякивая шпорами, он прошёл к столу, достал из кармана наливку и внёс свою лепту в скромный натюрморт. — Мой Никита в деревне, веселится на вечеринке, отпустил его до утра, — сказал Михаил. — Мы с тобой думаем одинаково, — рассмеялся Андрей, расстёгивая китель и присаживаясь к столу. — Что ж, выпью и я с тобой. — Возьми на поставце стакан — и наливай. Соединив с легким звоном посуду, друзья выпили. Андрей поёрзал на табурете, но потом решительно заявил: — Я ведь пришел извиниться. — Ты вроде бы ни в чем передо мной не виноват, — качнул головой Михаил. — Ну как же… — Андрей пристально посмотрел ему в глаза. — А Леонтьев? Мне стоило бы сразу сообразить, что мое безудержное веселье в его компании будет тебе неприятно. Прости меня! — Ты уже прощён, — тепло улыбнулся Михаил. — И я не требую, чтобы ты порвал с ним, в конце концов, мы все товарищи в полку. — Товарищи, верно, но к тебе я чувствую нечто большее, — у Андрея начали рдеть кончики ушей. — Я ощущаю в тебе родную душу. Мне постоянно хочется быть рядом, слушать тебя… Не знаю, поймёшь ли ты… — Пойму, — хриплым, севшим голосом ответил Михаил и накрыл своей большой рукой подрагивающие пальцы Андрея. Между ними повисла тяжёлая, густая тишина. Они смотрели друг на друга, ловя в глазах напротив малейшее движение души. Михаил медленно, легонько, кончиками пальцев гладил Андрееву руку. И тот неожиданно сглотнув, видимо, решившись, развернул её и переплёл свои пальцы с горшенёвскими. — У меня никогда не было такого, — шепнул Андрей, заливаясь краской весь. — Доверься мне. — У нас в училище была пара… — смущенно дёрнул плечом Андрей. — Никто не знал, лишь я и мой приятель, узнали случайно… Но мы их не выдали. Ты ведь понимаешь, чем бы… — Естественно, — Михаил придвинулся к нему ближе. — А вы… поняли особенность этих чувств? — Не знаю. Да. Наверное. Я им завидовал, — окончательно стушевался Андрей. — Впервые слышу такое слово но отношению к сынам лазури, — усмехнулся Михаил. — Я говорю правду, меня жёг стыд, когда я нечаянно видел их нежность, и при этом я им завидовал. — А этот твой приятель, ты с ним… — Нет, вовсе нет, просто друг. Он сейчас в другом полку, в Орле, пишет иногда. — Что ж, если ты позволишь… — Михаил медленно встал из-за стола, потянул вверх Андрея, и тот встал прямо перед ним. Расстегнув ему китель до конца, Михаил раздвинул полы и обвил руками стан Андрея, тесно прижимая его к себе. Андрей поднял голову. В полумраке палатки лицо Михаила показалось ему мучительно красивым. Огонёк свечи, отражаясь в тёмном зрачке, придавал ему глубину ночного пруда. Что-то мягкое и жаркое растеклось вниз по груди, в живот и ниже, почти болезненно откликнулось в паху. Андрею было и страшно, и восхитительно хорошо. И Михаил неторопливо поцеловал его, замершего, с бешено колотящимся сердцем, поцеловал, нежно раздвинув кончиком языка упругие губы. Андрей тихо выдохнул и ответил на поцелуй. Притиснутый сильными руками, он только и мог, что с трудом прерывисто вздыхать, отзываясь на каждое, самое легкое прикосновение. Сознание его плыло. — Пойдём, прошу, пойдём, — услышал вдруг Андрей. Он ощутил, что крепкое объятие чуть ослабело, и его ласково тянут куда-то в сторону. Он оглянулся и понял, что Михаил хочет, чтобы они опустились на пышное ложе из соломы и ковров, застланных простынями. До ложа была всего пара шагов, но они показались ему бесконечно длинными, словно версты, что Андрей наездил нынче в размышлениях, и они были, несравненно тяжелее… и проще. Андрей не испытывал ужаса или отвращения, наоборот, лишь жаркое предвкушение, щекочущее и сладкое. Тело его стало тяжёлым, наполнилось тянущим чувством, словно вся кровь прилила туда, где соприкасались их тела. Губы Михаила, твёрдые и в то же время нежные, его горячий язык, осторожно проникающий в рот, его прерывистое дыхание, показывающее, каких трудов стоит ему сдерживаться — всё это подарило Андрею желание отрешиться полностью в этих прикосновениях. Было так правильно на миг приоткрывать глаза и видеть склонённую над ним в полумраке высокую, крупную фигуру Михаила, чувствовать на себе его большие ладони, ощущать, как он прикусывает кожу на шее, и плавиться в чувственном мороке, с легким изумлением слыша собственные тихие стоны. Михаил был рядом, высокий и большой, с сильным телом, облитым неярким светом свечей, с выпуклыми мышцами груди. Пока они оба избавлялись от одежды, стягивая через головы рубахи, тянули вниз узкие чакчиры и полотняное белье, Андрей искоса посматривал на друга, отмечая ширину плеч, вздрагивающую кожу над сердцем, глубокую ямку пупка, от которой вниз шла тёмная полоска, большие чресла с выступившей перламутровой каплей. Взгляд Михаила был мягок и полон бесконечной нежности и страсти. Он взял Андрея за плечи, легонько подтолкнул к ложу и заставил опуститься на импровизированную кровать, напитанную ароматом сухих трав. Сам же сделал несколько шагов в сторону, взял какую-то склянку с поставца и вернулся к Андрею. — Раз уж у нас всё решено, — пояснил он, примащивая склянку сбоку в соломе, — это нам понадобится. Это деревянное масло. Михаил лёг рядом с Андреем и начал сначала слегка, а потом всё ощутимее и крепче поглаживать его по бокам и животу. Осторожно, но настойчиво он стал расталкивать ладонью бедра Андрея, пока тот не сообразил раздвинуть ноги. Тогда большое тело накрыло его, прижав к простыням. Михаил потянулся в сторону, взял склянку, вытряхнул себе на пальцы толику масла и смазал им Андрея внизу. Потом привстал, опёрся на одну руку, а второй направил себя. И Андрей почувствовал, как в него упирается толстый член, который скользнул к анусу, коротко покружил вокруг, а затем осторожно, медленно вдвинулся внутрь, горячо и болезненно. Андрей зашипел, сделав попытку отстраниться от этой распирающей боли, но взгляд тёмных глаз Михаила, пристально уставившихся на него, остановил его. Когда Михаил вошёл полностью, то замер на несколько секунд, прежде чем начать двигаться. В эти мгновения Андрею показалось, что он умрёт, но вот Михаил медленно вышел и снова вдвинулся до упора, словно ставя своеобразную печать, и Андрей вдруг успокоился. Михаил брал его поначалу неторопливо, полностью выходя и вновь погружаясь в ещё неразогретое тело. И, конечно же, поначалу это было больно. Скользкий, крупный член заполнял Андрея, не давая отвлекаться ни на что больше. Прикусив нижнюю губу, он пропускал воздух сквозь сжатые зубы, стараясь максимально расслабиться, чтобы тугие мышцы легче расступались перед таранящим их членом. Большое навершие, венчающее толстый ствол, натирало их изнутри, задевая особо чувствительные места. Постепенно чувство нестерпимого распирания стало легче, зато всё сильнее нарастало приятное покалывание в пояснице и низу живота. Если в самом начале Михаил входил неторопливо, то постепенно толчки стали всё сильнее и быстрее. Масло, которым он обильно смазал себя и Андрея, согрелось и влажно хлюпало при каждом движении. Он делал несколько медленных толчков, а потом столько же быстрых, вытаскивал член полностью, водил им около входа, а затем вновь засовывал внутрь, глубоко и резко. Эта смена ритма подействовала на Андрея так возбуждающе, что лишь запредельным усилием воли он сдерживался, чтобы не стонать в голос, закусил кожу запястья, и весьма скоро ощутил, как тело изнутри омывается горячими, жгучими волнами. Судорожно сунув руку между их телами, он сжал собственные чресла и быстро задвигал ею, то сгребая мошонку в горсть и оттягивая, то зажимая себя в кулаке, как только можно туже. Потребовалось не так много времени, чтобы Андрей услышал участившееся дыхание Михаила, и понял по резкости толчков, что он тоже на грани. Буквально спустя несколько мгновений тот задвигался особенно мощно, вбиваясь на всю длину и, наконец, протяжно выдохнул и сильно вжался во вздрагивающее в сладостном забытьи тело Андрея. Оба замерли на какое-то время, не разъединяя тел и крепко обнимаясь в чувственной истоме. Запах любовной схватки, свежего пота, примятой соломы и аромат полевых цветов дурманили головы. В эти минуты для них исчез и военный лагерь, и ржание лошадей. Мир сузился до размеров палатки. Лишь спустя некоторое время вновь стали слышны далекие разговоры, кваканье лягушек в пруду и приглушённый посвист ночных насекомых. — Как же долго я тебя ждал, — хриплым шёпотом сказал Михаил. Андрей повернул к нему лицо, чуть потянулся и легонько поцеловал в широкую бровь. Михаил вдруг сильно стиснул его в крепком объятии. — Я так бесстыдно счастлив, — заявил он. — И я не отпущу тебя, так и знай. Андрей отвел ему со лба упавший смоляной локон и улыбнулся. — И не надо! Пара минут прошла в умиротворенном молчании. Наконец, Михаил выскользнул из тела Андрея, лёг рядом и чистой полотняной салфеткой обтер обоих, потом закинул ему поперёк тела одну руку, а на вторую устроил голову. – Как вернёмся в город, надо будет подать прошение, чтобы тебя поселили в казармах в одной квартире со мной. Холостяки вынуждены жить по двое, таковы правила в полку. Но нам это будет только на руку. — Так и сделаем, — кивнул Андрей. — Ты не жалеешь? — с надеждой, в которой прозвучала толика неуверенности, поинтересовался Михаил у Андрея. Тот, молча, улыбнулся и отрицательно покачал головой. ____________________ ПРИМЕЧАНИЯ 1. Ферт — ироничное название гражданских лиц у военных. 2. Цимлянское — игристое вино в России, свое название вино получило от имени старинной донской станицы Цимлянской, где издавна выращивался виноград. 3. Кивер — военный головной убор, получивший своё широкое распространение в начале ХІХ в., цилиндрической или конусообразной формы. 4. Плюмаж — украшение из перьев на головном уборе. 5. Маркитанты — мелкие торговцы съестными припасами, напитками и предметами военного обихода, сопровождавшие войска в лагере и в походах. 6. Горшеня — старинное название гончаров. 7. Караковый — тёмно-гнедой (коричневый), почти вороной с подпалинами на морде и в паху. 8. Байрон — английский поэт-романтик. Согласно слухам, в любви не делал различий между мужчинами и женщинами. 9. Жовиальная — жизнерадостная, неунывающая. 10. Жантильничать — быть нарочито учтивым. 11. Чакчиры — узкие гусарские штаны прямого кроя со штрипками, которые носили в русской армии в начале XIX века. Их обычно заправляли в сапоги. По боковым швам располагались узкие лампасы, а на передней части штанин было украшение в виде "гусарского узла". 12. Брат... сестрица — в этой истории у Андрея есть брат и сестра. 13. Рара — (фр.) отец. 14. Его грация, как танец (с) — стихи взяты из закромов ИИ. 15. Excellent, mon ami! — Великолепно, мой друг! 16. sombre — (фр.) мрачный. 17. В старину "деревянным маслом" чаще всего называли низший сорт оливкового масла, которое не использовалось в пищу, а применялось в основном для освещения, например, в лампах, и обработки кожаной сбруи. 18. Доломан — короткий гусарский мундир особого покроя полковых цветов, расшитый шнурами. 19. Вёдро — (устар.) ясная, жаркая погода. 20. Портик — вход, выступающая часть здания, крытая галерея, образованная колоннадой или аркадой. 21. Матримониальный — брачный. 22. Вязига — название употребляемой в пищу хорды, добываемой из осетровых рыб. 23. Нетопырь — летучая мышь. 24. Жженка — одна из разновидностей горячего пунша, в состав которой входят алкоголь, фрукты и жженый сахар. 25. Штосс и фараон — карточные игры 19 в. 26. Пейзанка — крестьянка (устар.) 27. Пахитоска — папироса из резаного табака, завернутая в лист. 28. Кунштюки (нем.) — фокусы, уловки. 29. Амикошонство — чрезмерная фамильярность, бесцеремонность в обращении. 30. Апаш — рубашка с открытым широким воротом. Воротник свободно лежит на плечах и груди, оставляя открытой шею. 31. Корпия — нащипанные из тряпок нитки, употребляемые в прежние годы вместо ваты. * — стихи Д.В. Давыдова, гусара-партизана, героя Отечественной войны 1812 г.