Дворняжка

С этого момента вошло в привычку. Время от времени Арми заезжал на ужин. И… да. На капельку секса. Иногда — не на капельку. Страсть, вывернутая наизнанку болью и недоверием, все еще цепко держала их тела. Она была жаркой, почти животной, отчаянной попыткой через физическое соединение найти хоть какой-то мост к тому, что было раньше. Он выполнял некий ритуал: приезжал, ужинал, трахал омегу, носящего его ребенка, и уезжал. Без нежностей, без объятий после, без разговоров под утро. В один такой вечер, когда Арми, уже закончив, поднялся с кровати, чтобы одеться, Тимоти схватил его за запястье. Рука была холодной и влажной. — Останься на ночь, — тихо, но настойчиво попросил он, вглядываясь в профиль Арми в полумраке комнаты. — Давай просто поспим вместе. Арми замер. Он обдумал это предложение. Не как соблазн, не как возможность, а как гипотетический сценарий. И в этот момент, с пугающей, кристальной ясностью, он осознал для себя простую и безрадостную правду: он не хочет. Не хочет и не может. Не может лежать рядом, чувствовать тепло его тела, дышать одним воздухом, слушать его дыхание во сне. Буря осела, да. Гнев выветрился, ярость усохла до размера досадной помехи. Но за осевшей бурей не открылся старый пейзаж. Не осталось ничего, кроме холодного, как гранит, чувства долга — обязательств по содержанию, оплаты аренды (как бы Тимоти ни брыкался) и этого инстинктивного, почти биологического желания трахать омегу, носящего его ребенка. Любви не было. Даже тени. Он аккуратно, но твердо убрал ладонь Тимоти со своего запястья. — Давай все-таки разведемся, — сказал он ровно, глядя в стену перед собой. — У нас ничего не получается. Тишина в комнате стала густой и звенящей. Потом Тимоти медленно приподнялся на локте. В темноте его глаза были двумя огромными, черными, ошарашенными дырами. — Как? — прошептал он, и голос его сорвался. — Но мы же… мы… — Я ничего не чувствую, — признался Арми, и это прозвучало страшнее любого обвинения. Просто, буднично, как констатация факта. — Время прошло. И все, что осталось, — это досада. — Досада? Зачем ты тогда трахал меня? — Тимоти аж подпрыгнул на кровати. - Зачем? - споткнулся о вопрос омеги Арми, отвечая просто аак есть. - По старой памяти, - Тимоти нахмурил брови. - Мы оба хотели. Его грудь начала ходить ходуном, дыхание стало прерывистым, свистящим. — Я люблю тебя! - с обидой выкрикнул Тимоти. Арми неловко поджал губы. — Я тебя — нет. Я не знаю тебя Тимоти. Тебя настоящего. Я люблю того, которым ты претворялся. — Претворялся? Не знаешь? — это прозвучало как невероятные, невозможные слова. Слова, которых не могло быть в их вселенной. - Ты… Ты издеваешься, Арми?! Я ! Я это я! Арми кивнул, однако теряясь, глядя куда-то в сторону окна. — Ты это ты. И я тебя не знаю. И не люблю. Он не успел ничего добавить. Тимоти не выдержал. Он не закричал, не заплакал. Его рука сжалась в кулак, и он со всей дури, с отчаянием загнанного зверя, ударил Арми в грудь. Удар был ощутимым, неприятным, отдавившим в кость. Еще удар. Еще. — Хватит! — резко крикнул Арми, отстраняясь и хватая его за запястье. Больше Тимоти не сопротивлялся. Он просто рухнул на подушки, и все его тело обмякло, словно из него вынули стержень. Он лежал и мрачно, безразлично наблюдал, как Арми одевается в полутьме. Арми не смотрел на него. Он застегивал рубашку, поправлял манжеты, искал носки. Каждое его движение было гвоздем в крышку гроба того, что они когда-то называли семьей. - Я подам заявление на развод в ближайшее время… Закрой за мной дверь.