Эм

Эм был весь серый, даже хвост и уши не блестели розовым, как у других крыс. Его шерсть была грязна и взлохмачена, спина изогнута горбом, а чёрные глазки, похожие на бисер - прищурены в щëлочку. На впалом серебристом животе мячиком висела круглая опухоль, которая мешала и без того с трудом передвигающемуся крысу ходить не в перевалку. При дыхании он издавал гукающие звуки,часто чихал, тряся головкой, и голос у него звучал тихо и надрывно, как детский плач. И всё-таки последние, хлипкие остатки жизни в нëм смутно теплились. В Эме была невиданная сила, непризнанное мастерство жизни. Его было сложно не любить, или хотя бы уважать. В Крысином царстве было вечное лето, но даже солнечный свет не мог исцелить недуги Эма. Детям было жалко на него смотреть, но эта жалость не заставляла их отворачиваться. Глядеть на Эма хотелось, хотелось погружаться во взгляд его глаз: двух черных бусин, глубоких, как бездна колодца. Он разговаривал с детьми о тех вещах, которых они раньше не знали. О том, что любить надо не только папу и маму, а всех и каждого. Причём любить не так, как мы любим конфеты, а так, как мы любим дышать - безоговорочно, без вариантов, как будто безумно не любить.Он говорил, что любовь должна проявляться как солнце. Ведь мы видим солнце, даже когда не смотрим на него. Так и любовь должна метить издалека. Он вообще всегда говорил загадками, ему приходилось пояснять, что на самом деле любовь не солнце, и что всё это ме...то...мефатора. Дети не понимали таких сложных слов, но Эм пояснял, что поймут они позже. Обязательно поймут, когда настанет один день. День, когда Чума его пожрёт. Был и дудочник - он сидел в кругу иван-да-марьи, в стороне, скрестив ноги и играя мелодию то на дудке, то на окарине, то на сопилке. У него была целая коллекция разных духовых инструментиков, что так завораживала детей, особенно малютку Труду, которая любила безделушки, и старшего Ганса, который любил музыку. Но прикасаться к своим сокровищам Дудочник строго-настрого запрещал. Это было его личное царство. В конце концов, эти дудочки необычные. Именно они вывели их из Гамельна по узким улочкам, залитым нечистотами, по мощеным дорожкам, по лесным тропинкам, усеянным шишками, по воде. Да, фантазер Абелард, рыжий мальчишка, который вечно ковырялся в носу, утверждал, что сам видел, что когда все вместе они зашли в реку, то шли не в воду, а по воде, прямо по глади. Другие не помнили точно, поэтому половина малышу Аби верила, а половина считала, что эта такая же россказня, как и то, что его тетя графиня и живет в замке из лакрицы и маковых зерен. Дети любили и Эма, и Дудочника, но второго всё же немного побаивались. Ведь, в конце концов, каким страшным он был, когда только пришел! Весь бледный, с тонкой румяной кожей - у всех были струпья и бубонные наросты, а он один такой чистенький, как новенькое яйцо из-под курочки-несушки! Это потом, когда дети вступили в воду ("прошли по воде!" - сказал бы Абелард), с них сошла вся проказа, что они подхватили в Гамельне. Сами стали беленькими, одни лишь веснушки остались. А в Гамельне - в Гамельне царила ночь. Не всегда, конечно. Когда-то горели факела, дети катались на карусельных лошадках, всюду пахло жареными каштанами и карамелизированным сахаром, пышногрудые девушки и широкоплечие юноши лихо плясали польку на площади под майским деревом в лентах и цветах ало-белых роз. У города был молодой бургомистр, золотоволосый и голубоглазый, в кафтане с пышными буфами. За годы дети подросли и стали взрослыми. Избалованные лошадками, каштанами и плясками, они желали таких же радостей и во взрослой жизни. Даже бургомистр растолстел и стал похож на белого борова с жёлтой щетиной. И город начал пробовать новые сласти на вкус. Девизом города стало "Сладость превыше всего". Танцы стали длиннее, но и откровеннее. Мужчины хватали женщин не только за талию, юбки взмывались выше, движения становились резкими, быстрыми и страстными. Детям не мешали смотреть на это, а некоторым разрешали повторять за взрослыми. Бордели вышли из закоулков на главную улицу, расположились там рядом с мясными лавками и вплотную к ратушам. Церкви либо заперли, либо переоборудовали на публичные дома - пасторы с радостью принимали роли надсмотрщиков над девочками. Полилось реками вино и пенистое пиво. И вскоре больше девушек начали работать там; некоторым не исполнилось двенадцати, у некоторых ещё не пошла кровь. В белых кружевах их юные тела ждали клиентов, торчащие мальчишеские коленки и загорелые плечи, грязные ступни ног и растрёпанные косички. Постепенно к ним присоединились мальчики примерно того же возраста - кто-то от нужды, а кто-то из интереса. Песни стали грубыми, жестокими. Слова в них больше не говорили о любви, скорее о деньгах и еде. Мать Труды покончила с собой спустя три года после её рождения. Повесилась на веревке, связанной из лент с майского дерева. Девочка попала в приют. Отец Аби избивал его ежедневно палкой и ногами в остроносых сапогах. Ганса заставляли работать с утра до вечера у жестокого мастера, который при малейших провинностях угрожал засунуть силой его руку в печку. Лизль родилась в борделе у одной из девочек и росла там, с детства зная всё об ублажении мужчины и женщины. Они могли и дальше питаться этой сладостью, но прибыла Чума. Прибыла она без приглашения, как обычно. Ворвалась в окна, сломала ставни, выпила реки, раздробила камни, съела мясо на костях, разбросалась черными блохами и алыми струпьями отметила каждого своего любимца. Чума свалила Гансова мастера, он погас за несколько дней. Она раскрасила уродливыми пятнами проституток в борделях, заставила отца Аби пугливо озираться на зараженных и ещё сильнее бить сына. Чума расцвела скоплениями крысиных королей: как бутоны серого мака связанные хвостом крысы появлялись в закоулках, в закромах, на бочках с вином и мешках с зерном. Они отвратительно пищали и передвигались, как странный многоголовый паук "тяни-толкай". Крыс винили во всём. Их давили сапогами, кормили ядом, устанавливали дощечки с клеем, на которых крысы медленно погибали, прилепившись и ожидая своей смерти. Ходили слухи, что как-то крыса отгрызла младенцу нос, а другому - прогрызла алую дыру в щеке. Дети же, как бы их ни учили, крыс не боялись. Мать одной из детей, маленькой Фриды, однажды в ужасе обнаружила, как девочка играет с крысами: водит у них перед носом кусочком хлеба, а те встают на задние лапки и забавно ходят, принюхиваясь. Фриду поколотили палкой, а крыс утопили в бочке с водой. Как бы детей не увещевали ненавидеть крыс, как бы не проводили лекции то о том, что крысы создания дьявола, то о том, что они грызут нашу еду, то о том, что они уничтожают нашу "сладость" и испражняются на любимые яства, детское врожденное хулиганство брало верх, и ребятня часто отпускала зверьков из ловушек, заводила в тайне в качестве питомцев, а некоторые и вовсе утверждали, будто крысы с ними разговаривали. Так один мальчик слышал, как крыса перебирает зубками, а глаза у неё забавно трясутся, вот-вот будто выпадут из глазниц. И в этом шуршании услышал своё имя, а также слова "искупление придет". Мальчик был слишком маленьким, чтобы знать, что такое искупление, поэтому подумал, что оно от слова "купаться" и обиделся на крысу - воду он не любил. А Чума бушевала всё сильнее - люди бежали из Гамельна, погибая по пути. Тогда и пришёл Дудочник. Дудочник носил багровый шаперон с синими заплатками, на ногах почти прохудившиеся башмаки, плащ зелёный, как у эльфов из сказок, а на плече восседал Эм. Тогда он выглядел совсем иначе - его шерсть была как серебро или ртуть, она изливалась тысячью звездочек, розовые ушки были похожи на лепестки вишни, даже обыкновенно уродливый крысиный хвост был чистого цвета клубники с молоком. На такого крыса не хотелось даже ругаться, все видели, что это особенное животное, причем животное вольное, никому неподвластное. Говорят, дудочник сам раньше жил в Гамельне, но ушёл до начала эры сладости. Что-то ему не понравилось в новых обычаях и он бросился в бега, питаясь подножным кормом и лишь изредка зарабатывая игрой на своих инструментах. Дудочник пообещал бургомистру, уже совсем заплывшему жиром и передвигающемуся при помощи слуг, что город избавится от чумы. - Главное, - шамкал бургомистр розовыми губами, как у откормленного младенчика - Главное вывести этих крыс. Всё в них дело. Они, гады этакие, всему виной. Показываются тут, проявляют себя. Дудочник заверил бургомистра, что крысы сами не хотят тут больше жить. В награду он попросил только одно: - Прекратите бесчинства. Ваши люди страдают не от чумы, а от вседозволенности. Их свобода стала им ярмом. Спасите их хотя бы ради будущих поколений. Бургомистр что-то прошипел и махнул рукой. В этот вечер Дудочник заиграл свою мелодию, тихую и нежную, как колыбельную. Крысы выбежали из нор и подполий и двинулись за ней вслед. Они уходили от мира, который их ненавидел, мира клеевых ловушек и сала в мышеловке, мира ободранных котов и псов-мясников в мир, где их ждут. А в это время Эм спрыгнул с плеча дудочника и побежал по мостовой. Хлоп-хлоп-хлоп - шлепают маленькие розовые лапки. Раз - и по веревке с развешанным бельем крыс забрался на крышу дома, а с неё на флюгер с котом, а с него - на шпиль ратуши, устремленный вверх как указующий перст. Там Эм встретил Чуму. Она была плешивая, покрытая проказой, слепая и смешная, как сошедшая с ума старушка. - Я приму тебя. - сказал Эм нежным голосом, слишком глубоким и звонким, чтобы принадлежать всего лишь крысе - Ты будешь моя, не бойся. Чума усмехнулась, заскрипела костями, заскрежетала зубами. Расплылась по небу чернильным пятном и молнией ударила по груди Эма, подняв дыбом мягкую шерсть. Крыс издал писк боли, его тело затряслось, вмиг вскочили нарывы, пошла горбом спина, погрязнел хвост... Огромные шары опухолей вскочили на теле крыса, глаза его заслезились, уши наполнились паразитами. Чума работала на совесть, она отдавала боль каждого из гамельнцев, от самого грешного до самого невинного. Наутро город проснулся чистым, словно ничего и не произошло. Счастливые люди закатили праздник. Снова начались пляски и веселье: никто из них не заметил, как вперевалочку под ногами прохожих шёл с опущенной головой пораженный чумою Эм. Кто-то даже наступил ему на хвост. А когда Дудочник вернулся к бургомистру, но обнаружил, что рядом с ним прислуживают два не достигших совершеннолетия мальчика без одежды и с обритыми головами. Они посмотрели на Дудочника грустными, пустыми, как у рыбы, глазами. Он так и не может забыть своё в них отражение. Дудочник молча ушёл, забрав с собой Эма, тяжело дышавшего ему в ухо. Так всё бы и закончилось, если бы Эм не сказал Дудочнику о том, что остались еще дети. И плевать бы было музыканту на них, но нежность Эма растрогала его. Ему захотелось сделать что-то стоящее для его города. Ведь там он родился давным-давно, когда сам был ребенком. Так он и заиграл свою самую грустную мелодию, самую тихую и самую длинную, что повела за собой вереницей новое поколение, избитое, оскверненное, заброшенное и ненавидимое. Они ушли под покровом ночи и луна серебрила их покрытые проказой тела. В дороге крысы помогали им, носили еду, зализывали раны, грели своим теплом, как маленькие свечки. Теперь дети живут в Крысином царстве с Эмом и делят с ним всё, кроме его страдания. Хотя многие из них хотят разделить и это, так им жалко Эма. Но крыс мудро ухмыляется и говорит, что это не всё. Чума должна пожрать его полностью, как стервятник пожирает труп, и дать ему переродиться. Это произойдёт скоро - срок крысы максимум три года. А в добром мире Крысиного царства год бежит как день - итого три дня. А тогда он придёт к ним в другом облике. Возможно, даже человеческом. И будут у него серебряные волосы и румяные щёки, и черный блеск в глазах. Дудочник гладит Эма по шерстке, тот утыкается носом в его ладонь. Дети смеются, прикрывая руками рты. А где-то вдалеке бушует гневом Гамельн, осиротевший и прогнивший.