Нелюбовь

***

— Такой милый малыш. Джисон агукает и строит рожицы, тиская его сына, а Сынмин мягко улыбается, разглядывая, как маленький альфа реагирует на нового для него вкусно пахнущего омегу. — Он просто прелесть, вот серьезно. Я бы сказал — совсем не похож на тебя, — Джисон смеется, и Сынмин не может не улыбнуться в ответ. Они давно не виделись. Больше четырех лет. И если в первый год поддерживать связь еще удавалось, то потом, как это часто и бывает, звонки стали все реже, вопросы все безличнее, и в какой-то момент они так увлекались обустройством собственных жизней, что у них не было возможности даже поговорить. Рассказать о себе. Рассказать новости. — Я, если честно, поражен, что у тебя есть ребенок. Когда я тебе позвонил сообщить, что я вернулся, и предложил встретиться, я даже подумать о таком не мог, — виновато говорит Джисон. — Все в порядке, я ведь тоже… мы… очень давно не виделись. — Как ты, Сынмин? — спрашивает Джисон, мягко улыбаясь и протягивая руку, чтобы сжать его пальцы в своих, — я помню, что тебе было нелегко с твоим альфой, и что ты очень переживал. Но я рад, что вы смогли наконец поладить, создали семью и… Колокольчик на входной двери громко сообщает о новом посетителе, и спустя секунду к ним подлетает запыхавшийся альфа. — Извини, чаги-я, мне так жаль, — пыхтит Чанбин и протягивает руки, забирая их сына у Сынмина, — я торопился как мог, извини, что тебе пришлось смотреть за ним и отвлекаться от своего друга. О, кстати, здравствуйте! Их сын мурчит и радостно повизгивает при виде отца-альфы, а потом обнимает его за шею маленьким ручками, мило устраиваясь на груди. — Что такое? — воркует с ним Чанбин, позабыв об окружающих и о том, что он буквально стоит посреди кафе с ребенком на руках, — ты такой милашка, ты ведь знаешь, да? Сейчас большой папочка купит тебе что-нибудь вкусненькое. Конечно, из разрешенных вкусняшек. Мы же не будем нарушать правила и расстраивать нашего милого щенячьего папочку? Чанбин стреляет в Сынмина глазами, довольно ухмыляется, наклоняется, чтобы запечатлеть на его губах поцелуй, одними губами шепчет: «я оплачу ваш счет, развлекайтесь», и шумно уходит, продолжая радостно болтать с их сыном. — Это… — обалдело таращится на него Джисон. — Мой муж, ага. Ребенок, как ты понимаешь, тоже от него. Сынмин невесело фыркает. Четыре года назад у него не было никакого сына. Четыре года назад, когда Джисон переезжал в другую страну, у него и альфа был совершенно другой. — У тебя ведь был другой альфа, — все еще потерянным тоном тянет Джисон, — я ведь помню, какая там была любовь, какие страсти бушевали. Вы то сходились, то расходились, и ты тогда говорил, что любишь его так, что… — Я его и любил, — со вздохом отвечает Сынмин, — и правда любил так, что это больше походило на безумие. Но… — Если ты не хочешь рассказывать, если тебе так больно, то не надо, — в голосе Джисона сочувствие и жалость, и Сынмин вдруг фыркает, понимая, что хочет рассказать. Он растерял почти всех друзей, купаясь в своей любовной драме, так что поделиться с кем-то своей историей, возможно, было бы не так уж и плохо. — Все в порядке. Если ты готов слушать, то я расскажу. — Да, но… ты хоть любишь его? Своего мужа? — Чанбина? — Сынмин усмехается и прикрывает глаза. На самом деле так странно спрашивать омегу, любит ли он отца своего ребенка. А Джисон, хоть и омега, но у него еще нет детей, он не понимает, что это такое — быть связанным с альфой плотью и кровью — маленьким чирикающим комочком, которого Сынмин выносил, родил и вскормил. Джисон даже представить не может, что чувствует омега к тому, что оставил в ней семя, которое прижилось. Он не знает, но однажды, может быть, узнает, а Сынмин сейчас поведает ему свою историю. — Когда ты уехал, у меня был другой альфа, верно. Ты его помнишь, да? Красавец, настоящий самец, сильный, гордый и неприступный. Эмоционально неприступный. Между нами пылали страсти, как и положено в общем-то между альфой и омегой, но, когда дело касалось чувств, разговоров, планов на будущее, простой человеческой коммуникации, в него словно бес вселялся. Хотя зачем возвышать это? Он просто всего лишь навсего оставался альфой, животным до мозга костей. Наши отношения были эталоном того, что называют нездоровыми. Он то отталкивал меня, устраивая ссоры по пустякам, то с пафосом и дорогущими подарками возвращал назад. Мы ссорились и мирились, сходились и расходились, и тогда мне казалось, что это и есть настоящая жизнь. Что моя жизнь кипит и бьет ключом, и что так и бывает. Я не был рад и доволен, но каждый раз, когда я пытался говорить с кем-то об этом, мне неизменно отвечали — он же альфа, Сынмин, чего ты ждал? Альфы такое племя — вспыльчивые, резкие и всегда себе на уме. Будь мягким и послушным и тогда тебе будет не так больно от его выходок. — Это же ужасно, не все альфы такие! — восклицает Джисон, глядя на него шокировано. Сынмин сейчас понимает, что тогда Джисон не знал глубину его падения в человека, который умел только причинять боль и обвинять. — Да. И первым об этом мне решил сообщить мой отец. В очередное наше расставание и затянувшееся на месяц молчание от моего альфы, отец пришел ко мне и сказал, что так больше нельзя. Что вмешиваться в жизнь своих детей дело неблагодарное, но он просто больше не может смотреть на мои мытарства. И предложил познакомить меня с альфой другого сорта. С хорошим, надежным, правильным альфой. Он сказал, что я могу просто прийти на встречу, которую организовывает один из его партнеров по бизнесу, и просто познакомиться с тем, кого он для меня присмотрел. Просто перекинуться парой фраз. Просто хотя бы на один вечер почувствовать себя живым и окруженным заботой. — И ты согласился, — понимающе тянет Джисон. — Да. Любовь всей моей жизни молчал и держал в блоке мой номер уже целый месяц к тому моменту. И это был далеко не первый раз, и я знал, что молчать вот так он может еще долго. Поэтому я утер слезы, оделся как можно более элегантно и пошел на этот прием. Так я познакомился с Чанбином. — И ты влюбился в него? — Нет, чуда не случилось. Но я согласился прийти на другую встречу через неделю, а потом согласился на свидание. Чанбин был выбором моего отца, и правда надежный, спокойный и внушающий доверие. И я не стал перечить или отмахиваться от него, — Сынмин ухмыльнулся, ероша короткие темные волосы, — а когда спустя почти год Чанбин вдруг сделал мне предложение — я просто ответил ему согласием, потому что… — Где был твой альфа все это время? — Я не знаю, — Сынмин фыркает и опускает голову, глядя на разводы светлого дерева, из которого сделан столик, — исчез на столько времени… Но он объявился на церемонии. Как в фильмах — вбежал, закричал, звал меня, говорил о любви. — Боже мой, — Джисон прикрывает рот рукой и смотрит на него с неверием, — ты серьезно? Сынмин-а, мне так жаль! Как же ты пережил это? Как ты справился? Наверняка в этот момент ты хотел все бросить, оставить нелюбимого альфу у брачного алтаря, схватить за руку любимого и бежать в никуда. Почему же ты так не сделал? Тебя не пустили, да? Отец и этот Чанбин заставили тебя остаться? — Вовсе нет. Когда я увидел его впервые за долгие месяцы молчания я вдруг понял, что я не хочу для себя такой истории. Мне не нужен человек, который прибегает в последний момент. Мне нужен тот, кто всегда будет рядом. Чанбин был рядом со мной все это время. Присылал цветы, писал милые сообщения, приглашал на свидания, узнавал, что я люблю и какой вижу свою будущую жизнь. Мы проводили с ним дни, а иногда и ночи, и он ни разу не исчез, растворившись наутро. Ни разу не сбросил звонок, рявкнув, что у него нет на меня времени. Он был со мной, был моим. И я… — Но ведь он просто подбирал себе омегу для замужества. Сынмин явственно слышит в чужом тоне разочарование. Наверняка Джисон, убежденный романтик, хотел, чтобы любовь всей его жизни украл его с брачной церемонии и чтобы они вместе, целуясь и в слезах признаваясь друг другу в любви, сбежали в закат. Это и правда звучит романтично. Как в кино, как в сказке. Жаль только, что на этом моменте все сказки и киноленты заканчиваются. Никто не знает, как живут эти герои, когда нацелуются и утрут восторженные сопли. Как они будут дальше жить? Неужели по щелчку пальцев излечатся от ссор? Сынмин вот чертовски в этом сомневается. — Да, действительно подбирал, — пожимает плечами Сынмин, — но тем не менее, он слушал, что я говорю, а потом делал то, что я хочу. Он был рядом, помогал, дарил тепло и поднимал мне настроение. Ни когда он за мной ухаживал, «подбирая», ни за время семейной жизни с ним, — я слова дурного от него не услышал. Он пообещал, что с ним я буду счастлив и спокоен, если соглашусь выйти за него замуж, и знаешь что? Он держит слово. — А ты вспоминаешь о том? Другом? Сынмин задумчиво смотрит в окно. Для него это тоже вопрос — вспоминал ли он? Конечно, вспоминал, когда злился или когда размышлял о несправедливости своей жизни. Тот другой альфа и правда жил в его голове, но вспоминал ли Сынмин о нем хоть раз с любовью? С тоской или желанием встретиться вновь, поговорить, все исправить? Определенно, нет. Да и Сынмин прекрасно знал, что его не примут назад, тем более с ребенком от другого. Сынмин и не собирался уходить от Чанбина, но все равно знал, что его больше нигде не ждут. Нигде, кроме его собственного дома, куда он вернется через пару часов. Дома, где живет он, его муж и их ребенок, а еще радость, поддержка и принятие. — Нет, не вспоминаю, — легко отвечает Сынмин, вроде бы Джисону, а будто бы и самому себе, — я сделал свой выбор, и я полностью им доволен. Все эти отчаянные жесты на грани саморазрушения и истерики — не для меня. Я вдруг понял, что мне нравится тихая любовь. Та, которая утром принесет мне кофе и пончики, причем не поленится дойти до моего любимого маленького кафе через две улицы — потому что у них нет доставки, а сам он ни кофе варить, ни булочки печь не умеет. Чанбину не лень. Он идет за вкусностями для меня, целует в плечо, приносит нашего сына и воркует с ним, пока я пытаюсь прийти в себя и осознать новый день. Его ничто не раздражает и не злит во мне. Я ему нравлюсь. Подбирал он меня или нет — не так уж и важно с учетом того, что он принимает во мне меня, все мои острые грани, и заботится обо мне так, как нужно мне. Он любит меня той любовью, которая мне приятна, а не той которую он сам себе выдумал. — А ты, Сынмин, — и в голосе Джисона вновь слышится глубокое разочарование и жалость, — ты-то любишь его?

***

— Как прошла встреча с другом? — спрашивает Чанбин, катая по бокалу с виски кубик льда. Мерный звон успокаивает. Как и теплый приглушенный свет. Как и обстановка пастельных тонов. Как и легкая расслабляющая музыка из миниколонки. Как и мягкий домашний костюм на Чанбине и льющийся темно-серый шелк халата на Сынмине. Все в их квартире выглядит и звучит так, как хотел Сынмин. Все, что здесь есть, выбрал и заказал Сынмин, а Чанбин, довольно щурясь, оплачивал каждый его каприз. Здесь уютно. В их семейном гнездышке. — Ты знаешь, неплохо, — улыбается Сынмин, качая головой на предложение налить виски и ему тоже, — хотя я думал, что будет чуть более весело и чуть менее познавательно. — Но было грустно и интересно, получается? — смешливо фыркает Чанбин и садится рядом. — Ну… мы очень давно не виделись. Давно не разговаривали. Он будто бы из прошлой жизни. Один из немногих оставшихся у меня друзей. — Если тебя это гложет, почему бы не начать находить новых? Может, ты хочешь записаться на какие-нибудь курсы? Чем-то заниматься в свободное время? — Нашему сыну два года, у меня нет свободного времени, — фыркает Сынмин и осторожно приваливается к чужому боку. Чанбин теплый и приятный, и он вкусно пахнет, так что Сынмин осторожно тихонечко вдыхает его запах и ворочается, устраиваясь поудобнее. — Он может оставаться со мной. Как сегодня. Я понимаю, ты боишься, что я его угроблю или потеряю, но хочу сказать, что сегодня я справился вполне неплохо. Он даже ни разу не заплакал. Так что ты можешь мне его доверять. — Я тебе доверяю, — тихо выдыхает Сынмин. — Или можем нанять няню. Серьезно, Сынмин, если тебе хочется побольше общения, то я готов всецело тебе в этом помочь. И не отказывайся от встреч с Джисоном, если ты, конечно, сам этого хочешь. — Хорошо, я подумаю над этим. — Ты грустный, я вижу. Но знаешь, что? У меня для тебя есть сюрприз. Чанбин радостно улыбается и подскакивает с места, лишая Сынмина своего тепла. Он возвращается с пакетами, и Сынмин мягко улыбается, рассматривая аккуратно сложенные в них брендовые вещи. — Ты не представляешь, какой успех я имел у продавцов-консультантов бутиков. Альфа с маленьким ребенком на руках, выбирающий красивые вещи для своего омеги! Они буквально поклонялись мне. — Да, ты можешь пленить своим обаянием, — кивает Сынмин, проводя пальцами по мягкой клетчатой ткани брендового узора. Это и правда красиво. Но сегодня отчего-то он не может прочувствовать необходимый восторг. — Тебе не нравится? — понимающе спрашивает Чанбин, — не нравится мой подарок? Сынмин качает головой и касается пальцами его лица. — Нет, подарок замечательный, правда. Просто знаешь, я… Чанбин склоняется ниже, и Сынмин тянется к нему сам, понимая, что Чанбин хочет его поцеловать. Сынмин вытягивается, приобнимет Чанбина за шею, наслаждаясь его мягкими полными губами, а потом охает, когда Чанбин перетаскивает его на свои бедра. — А как же мелкий? — усмехается Сынмин, когда Чанбин оглаживает его ягодицы, даже не собираясь скрывать своих намерений. — Дрыхнет. Я сам уложил его, так что все в порядке. Но если вдруг проснется, то мы, конечно же, прервемся. Чанбин посмеивается, и Сынмину передается его настрой, он выгибается в руках своего альфы, не возражает, когда тот залезает под полы халата, касаясь мягкой кружевной ткани белья. — Я подарю тебе все, что ты захочешь, — шепчет вдруг отчаянно Чанбин, — все, что попросишь, Сынмин. Просто попроси меня, ладно? Расскажи, чего ты хочешь, что тебя порадует. Я так хочу, чтобы рядом со мной ты улыбался. Чанбин развязывает халат, заставляя его соскользнуть с плеч, обнажив брачную метку. Светскую, не ритуальную, дающую свободу воли и право выбора. Не связывающую альфу и омегу навсегда. Чанбин укусил его в плечо, оставив шанс и возможность однажды уйти. И Сынмин склоняет шею, качаясь к Чанбину, и весь изгибается, подставляясь. — Сынмин-а? — пораженно шепчет Чанбин, видимо понимая, но не веря в то, что он просит. — Я хочу этот подарок. Подари мне это, Чанбин. Вот, чего я хочу. И Сынмину не нужно сидеть в чужой голове, чтобы чувствовать его смятение и неверие. Другой альфа, прошлые отношения, чужак, ворвавшийся посреди церемонии — все это занесенным мечом висит над головой Чанбина и давит на него так же, как и на Сынмина. Сынмин помнит, как тот, кого он старался забыть, выкрикивая ругательства и протесты, ворвался в зал, где традиционно сочетаются браком альфы и омеги, выпивая специальный отвар и оставляя друг другу брачные метки. Как он звал, как кричал о любви, как просил Сынмина уйти оттуда с ним. К тому моменту Чанбин уже хлебнул отвара, вызывающего состояние похожее на гон, тем, что продуцирует яд в клыках альфы, чтобы можно было оставить метку. Сынмин помнит, какими глазами Чанбин смотрел на этого другого альфу. Сынмин помнит, что глаза Чанбина были алыми. Сынмин помнит, как Чанбин сделал шаг в сторону, будто признавая, что не имеет на него права, не может остановить, удержать, заставить. К тому моменту они уже произнесли брачные клятвы и подписали бумаги. Но этого все равно было мало, недостаточно, их ждал ритуал оставления метки, и Чанбин опустил глаза, будто предлагая Сынмину выбрать, будто зная заранее, кого именно Сынмин выберет. И Сынмин помнит, как свело все мускулы на лице от бессильной ярости, помнит, как сжались кулаки так, что ногти оставили на коже кровавые лунки, помнит, как шагнул к Чанбину прямо на глазах у человека, которого раньше любил, — шагнул и обнажил шею. И он помнит, как Чанбин прижал его к себе и впился клыками. Но не в шею, в плечо. Этот укус тоже сформировал связь, и Сынмин выпал из реальности, больше не видя того, что происходит в церемониальном зале. Крики и ругательства больше не достигали его ушей. Тогда укус, как и должно, спровоцировал его течку, и он очнулся спустя пару дней в одной постели с Чанбином, мокрый от пота, смазки и спермы, и даже не спросил, чем этот инцидент закончился. Он был с Чанбином, отдавался ему раз за разом и больше не думал ни о чем другом. В конце концов, он сделал свой выбор. А сейчас он понимает, что этого недостаточно, ни для него самого, ни для Чанбина. — Ты уверен? — снова спрашивает его Чанбин, и в его глазах плещется надежда. — Ну, у нас ребенок, мы женаты три года, — с улыбкой отвечает Сынмин и задыхается, когда чужие пальцы отодвигают тонкую полоску белья. Сынмин вообще не знает, почему вернувшись домой и приняв душ, вырядился именно так. Тонкое кружевное белье скорее исключение в его гардеробе, но сегодня этого захотелось невероятно. Ткань натягивается, врезаясь в ягодицу, а Чанбин скользит пальцами по промежности, размазывая смазку. — Дело только в этом? И все? — Конечно нет, Чанбин. Я просто хочу этого, и когда я соглашался выйти за тебя замуж, я дал согласие на ритуальную метку. А ты мне ее не поставил. Так что… ты вроде как должен мне? — Тогда ты будешь моим, навсегда, — рычит Чанбин и привстает, неловко стягивая с себя штаны ровно настолько, чтобы освободить свой член и усадить Сынмина на него. — Я и так твой, — стонет Сынмин, запрокидывая голову и облизывая пересохшие губы. Прямо сейчас он молится, чтобы сон их сына был крепким, и им не пришлось прерываться и отходить друг от друга ни на секунду. — Я могу повязать тебя сегодня? Если ты не против? Сынмина бросает в жар от этих слов, и он скулит, потеряно и беспомощно глядя на Чанбина, лишаясь разом возможности говорить. Он раскачивается на чужом члене и просто умирает от ощущения заполненности, жара своего альфы и его властных феромонов, которые вдруг начинают давить, слегка дезориентируя и лишая сознания. Чанбин знает, как именно Сынмину нравится, лучше всех знает, как именно он хочет. И Сынмин растворяется в этой близости, обнимает Чанбина за плечи и шепчет его имя не преставая, когда все остальные связные мысли покидают его голову. На его губах лишь стоны и имя Чанбина, и он захлебывается и тем, и другим, воет, а потом и кричит, когда на пике удовольствия клыки пронзают его шею, ранят запаховую железу, навсегда оставляя на ней свой след. Без специального отвара это больно до слез, но все, о чем Сынмин может думать — что это так чертовски правильно, ведь раньше альфы и омеги не пили никаких отваров, ни чтобы искусственно вызвать клыки и яд у альф, ни чтобы облегчить боль омег. Раньше это происходило именно так — на брачном ложе ставилась брачная метка в порыве страсти и близости, тогда, когда их тела становились одним целым. Сынмин чувствует, как раздувается узел в основании члена его альфы, запирая того внутри, связывая его с Чанбином, он чувствует, как все тело сводит судорогой, потому что узел давит на простату, непрерывно, так, как надо, чтобы сойти с ума и кончать, не теряя ни эрекции, ни возбуждения. И Сынмин рад, что между ними все происходит именно так, правильно, по-настоящему, так, как и заложено их природой.

***

Чанбин задумчиво постукивает по кофеварке, когда Сынмин выползает на кухню, голый и замотанный в плед. — Что-то мне нехорошо, — хрипит Сынмин и оступается, и Чанбин подхватывает его на руки и прижимает к себе. — Ты чего поднялся? Тебе надо лежать. Возможно, пару дней придется просто валяться, потому после метки, сам знаешь… Сынмин помнит, что в прошлый раз у него началась течка. В этот раз он чувствует себя в сознании, но его тело ощущается таким слабым и невесомым, что он облегченно выдыхает, когда Чанбин укладывает его обратно в их постель. — Лежи спокойно, не броди. — Тебя просто не было, вот и я… — Сынмин смущенно дергает плечами, вдруг понимая, что он просто потащился к Чанбину, потому что ему нужно было ощущать его рядом. — Извини, я постараюсь далеко не отходить. Чанбин задумчиво гладит его по обнаженными бедрам, а потом вдруг хмурится. — Твой запах изменился, ты в курсе? — Это из-за того, что метка ритуальная — в железу. Это нормально, теперь я буду пахнуть тобой. — Да, но… — Чанбин хмурится и склоняет голову то на один бок, то на другой, — а если ты… — О чем ты? — смеется Сынмин, — этого не может быть, верно? — Почему нет? Вчера ведь я повязал тебя. Да и с рождения мелкого прошло уже прилично времени. Или ты против? — Нет, конечно, я не против, но такие вещи нельзя понять на следующее утро, Бин. Чанбин беспокоится, а Сынмин лениво ему улыбается, качая головой. Если вдуматься, секс с узлом — не та вещь, о которой он много знает. Впервые он узнал, что это такое, в их брачную ночь, после того, как его течка начала сходить на нет, и он смог хоть немного соображать. Тогда Чанбин впервые повязал его, как и положено альфе со своим новоиспеченным мужем-омегой. Их сын родился ровно через девять месяцев после этого события, а сейчас Сынмин с алеющими щеками вспоминает события вчерашней ночи. До этого Чанбин никогда не настаивал, а вчера вдруг так неожиданно попросил об этом, и это было так хорошо, до щемящего чувства внутри хорошо. — Я схожу за твоими любимыми кофе и пончиками, — шепчет ему Чанбин, наклоняясь и целуя в уголок губ, — мелкий спит, так что я надеюсь, что я вернусь раньше, чем он проснется и начнет орать. В любом случае, забота о нем сегодня на мне, хорошо? Отдыхай, Сынмин-а. Он уходит, а Сынмин переворачивается на спину и задумчиво гладит свой живот. Он чувствует изменения, которые вероятно недоступны Чанбину. Если это правда, Чанбин заметит через несколько недель. По запаху определит, что дело не только в его феромонах, дело еще в чем-то и тогда… Сынмин улыбается, представляя, каким Чанбин будет счастливым, как будет подпрыгивать от восторга и обзванивать свою многочисленную родню. В прошлый раз было так же, и Сынмин на долгие месяцы попал в карусель из празднеств и поздравлений. Сынмин чувствует радость от этих предстоящих хлопот. Метка на шее покалывает и тянет, и Сынмин касается ее пальцами, осторожно прослеживая пока еще воспаленный шрам. Говорят, меченые омеги обречены любить своего альфу. Беззаветно, безропотно, без выбора и без осознания. Говорят, что какой бы она ни была, омега подчиняется, как только ее кусают в шею. Говорят, что меченые омеги умирают от тоски и боли, если их альфа перестает обращать на них внимание или, что еще хуже, начинает изменять. Сынмин все это знает, но не уверен, что тепло и умиротворение, которые он сейчас чувствует, вызваны только лишь меткой. Хотя, быть может, именно так метка и должна действовать? Мягко, но неумолимо менять что-то в сознании, вызывая любовь к тому, кто ее оставил? Сынмин тщетно пытается сравнить с тем, как было раньше, до вчерашней ночи, и как стало сейчас. У него не получается, потому что Чанбин всегда неизменно уходил утром за кофе, если Сынмин его об этом просил. Он всегда был нежен, всегда долго и медленно целовал его, прежде чем уйти на работу. Сынмин часто просыпался в объятиях Чанбина, чувствуя, как тот прижимается сзади, стискивая его в своих руках и сонно тычется носом в шею, будто боясь отпустить, потерять. Сынмин не сомневается, что Чанбин любил его и раньше. И впервые задумавшись об этом, он вдруг понимает, что вероятно всегда любил Чанбина в ответ. А сейчас, потягиваясь и пофыркивая в их с Чанбином постели, Сынмин чувствует себя до одурения хорошо. Каждая мышца его тела ноет и пульсирует, и эта усталость, это напряжение, все это напоминает ему о вчерашней ночи, о том, что они не остановились, даже когда узел спал, и они смогли расцепиться. Сынмин дрожит, вспоминая и совместный душ, и смятые простыни этой самой постели, когда Чанбин навалился сверху, толкаясь снова и снова, не останавливаясь, не отпуская, не желая все это прекращать. Сынмину кажется, что Чанбин впервые отпустил себя, впервые был так пылок и жаден, впервые касался его столько, сколько хотел на самом деле. До этого они не жили плохо, не были отстранены, но между ними словно была тонкая невидимая, но осязаемая грань, а вчера она разрушилась, исчезла, и Сынмин будто наконец смог увидеть Чанбина. А Чанбин наконец увидел его. По телу прокатывается странное ощущение, и Сынмин снова касается рукой своего впалого смуглого живота. На нем осталась часть шрама, Сынмин попросил оставить маленький кусочек, словно насечку, после рождения их сына. Сейчас Сынмин гладит себя и словно загипнотизированный разглядывает собственное тело и будто физически ощущает необратимые изменения. Через несколько недель Чанбин это тоже заметит. И Сынмин понимает, что не будет говорить ему, дождется, чтобы Чанбин почувствовал это сам. — Чаги-я, держи свой кофе, — милашничает Чанбин, заходя в спальню и замирает, дергая головой и принюхиваясь. — Сынмин-а, — беспомощно тянет он, а Сынмин тихо фыркает, понимая, что никаких недель в запасе у него нет, поэтому раскрывает объятия сейчас. — Иди ко мне, Бин. Я думаю, нам многое нужно обсудить. Но я начну с главного — я люблю тебя.

***