Восход нового Солнца

С самого раннего утра во дворце — переполох. Слуги бегают по коридорам, шепчутся, сбиваются с ног. Закрывают тяжёлые ставни, запирают главные двери на огромный засов. Стараются не смотреть в окна — там, за заледенелым стеклом, маячат тени. Разгневанный народ подступает к стенам. И вдруг — настойчивый, глухой стук в двери. Слуги замирают. Кто-то роняет поднос. Кто-то крестится. На миг всё замирает — дворец затаивает дыхание. И тогда, как гром, по залам разносится грохот. Двери пытаются снести. Народу не нужен трон. Ему нужна свобода. Ему нужна справедливость! Петли гнутся. Засов дрожит — и с глухим звоном падает на пол. Огромные двери распахиваются. Ветер врывается внутрь, бросая в лицо слугам крупные хлопья снега. Мраморный пол и ковры покрываются инеем, словно смерть вошла во дворец. С порога раздаётся крик — не просто голос толпы, а единое, хрипящее горло народа: — Долой Царя! Долой Царя! А во главе — Он. Его не видели несколько месяцев. Его считали погибшим. Сын Царя. Он стоит на пороге родного дворца, в тяжёлой шинели на плечах, и инеем в светлых волосах. Глаза — как холодное пламя. В них — решимость и злоба. Он идёт вперёд. Ведёт за собой народ. Шагает по залам, где вырос, по коридорам, которые знал наизусть. Стража не сопротивляется. Никто не смеет их остановить. Все понимают — это неизбежно. Народ — сильнее. Их ярость — остра, как стальной клинок, заточенный в тени — горем, обидами и гневом, а теперь готова выйти на свет. Толпа уже подходит к тронному залу, но расступается, как воды перед пророком. Савелий ступает вперёд — не торопясь. Обдумывает каждое слово, каждое действие, чтобы не подвести народ. Каждый выверенный шаг эхом отражается от стен. Перед самыми дверями он замирает, обернувшись к народу. В глазах — молчаливое обещание. Двери открылись, впуская его в высокий тронный зал, и скрипнули петлями, захлопнувшись. Огромные окна закрыты ставнями, не пропуская света. Лишь у трона тускло горят подсвечники в полумраке. А на троне восседает Царь. Внешне холоден, но в глазах — ужас, одновременно с усталостью и отчаянием. — Что же ты делаешь, сын мой? — голос тихий, почти спокойный. — Я веду народ! Мы хотим свободы! Мы хотим справедливости! — Савелий уверен в себе. Глаза словно светятся в темноте. — Ты не понимаешь! Нести корону — не каждому под силу, — царь немного повысил голос. — Но я буду не один! Со мной народ! Мы гордо поднимем эту ношу на свои плечи — вместе! — молодой говорил с гордостью, не дрогнув под отцовским гнётом. — Перестань думать о народе, как о пыли, скрипящей под сапогом. Народ — жизнь! Народ — будущее государства! — Ты не знаешь, как это тяжело! Они не смогут сохранить порядок! Их много — слишком много, а страна одна! — Ри поднимается с трона, спускаясь к сыну, глядя прямо в глаза. Голос дрожит, но не от страха или злости... от горечи. Ему не хотелось терять почву под ногами. — Россия не выдержит, если её рвать на части! Толпа лишь жаждет, толпа не видит меры! — Ты всё ещё видишь в них толпу! Но они — народ! — Союз смотрит в ответ, твёрдо стоя на своём. — Они не безликое множество... Они — живые сердца, в которых пылает душа. И страна не одна... Она — в каждом из нас. Маленький кусочек продолжает дышать у каждого, — он говорил с нежностью и трепетом, положив ладонь на грудь. — Мы не рвём — мы берём по горсти, чтобы разделить эту ношу на всех. Царь замолк. Слова сына, словно звонкая пощёчина, ударили по самолюбию. Империум отвёл взгляд, впервые за долгие годы ощутив вину. Что-то ушло из-под его ног. Не корона... а сам смысл его жизни. Впервые его холодная маска надломилась. В душе проклюнулось сожаление — словно ростки, политые горькими слезами народа. Он хотел оправдаться, сказать хоть слово... Но губы лишь дрогнули. Горло сжало — самолюбие не давало говорить. Но любовь и отцовство... они оказались сильнее. И Империум — старый мир — впервые преклонил голову. Перед сыном. Перед народом.