Смех и небо.

А ведь они могли смеяться под небом...

***

Почему его отец лишил себя жизни?

Хакуджи забегает домой, счастливо улыбаясь и протягивая отцу какой-то мешочек. Худощавый, больной мужчина гладит сына по распухшей щеке тонкой рукой и грустно прикрывает глаза. Он же говорил, чтобы Хакуджи перестал воровать. Однако на следующей неделе ребёнок вновь возвращается со свежими побоями, но совершенно не обращает на них внимания. Казалось даже, что наоборот — он гордо рассказывал, как побил двух взрослых дядечек, что грозились надрать ему зад, если увидят снова. И его отец, слушая рассказ маленького сына, смеялся с подражания их речи, но сердце его болело, словно били его. Иногда Хакуджи прислушивался к мольбам отца. Он оставался дома и ухаживал за единственным близким человеком, но видя его состояние, сжимая челюсти до боли в дёснах, он в тайне принимал решение вновь добывать лекарства преступным путём. Мальчишка. Без образования. Без работы (а кто бы взял ребёнка?). Не имея ничего за спиной. Откуда ему было брать деньги на то, что могло бы вылечить отца? И Хакуджи не знал ответа. Он пытался найти его. Пытался говорить. Пытался слушать. Пытался верить его улыбке и добрым, любящим глазам, скрывающим несправедливую боль от неизвестной для них болезни. Хакуджи отвечал отцу тем же: улыбкой и любящими глазами, скрывающими решимость излечить его любыми способами. Он знал, прекрасно понимал, что такая жизнь приведёт в упадок его самого, но было ли ему дело, если это могло помочь отцу? Он готов положить всё своё существо, любой миг и минуту своей жизни ради того, кто непрерывно танцует со смертью. Хакужди хотел бы обменять те года, что уготованы ему, хотя бы на то, чтобы отец не откидывал рукой лекарства, добытые воровством. Но мог ли он поступить иначе? Мог ли он и дальше смотреть, как отец кашляет кровью? Как его позвоночник торчит дальше поредевшего хвоста?

Мог ли он-!

В этот день ему нанесли по три круглых линии, что словно оковы навсегда заклеймили его руки как преступные. В этот день он возвращался не то, что ни с чем. Он возвращался с угрозами и тяжёлыми мыслями, с осознанием конца. Но даже после слов дедушки-соседа сознание никак не улавливало услышанное. Что сделал отец? Хакуджи отталкивает старика в сторону и срывается с места. Не может это быть правдой. Просто не может. Невозможно. Будто виноватая улыбка. Потухшие глаза. Опущенные руки. Неподвижная грудь. Даже не кашляет. Не ругается снова. Не приветствует. Хакуджи подходит к отцу, дотрагиваясь рукой до его ноги. Но тело безвольно покачивается от прикосновения, и ничего более. У Хакуджи будто земля уходит из-под ног. Рот перекашивает. Глаза блестят. Ногти впиваются в одежду. Частое дыхание. Тихие, редкие завывания. У него словно всё выворачивает внутри. Не поднимая головы, Хакуджи просто смотрит вверх, будто пытаясь запечатлеть последний лик отца. Он хочет кричать, хочет снять петлю с его шеи, хочет дать волю слезам, хочет разнести всё в доме к чертям, хочет проклинать лекарства, хочет... просто сказать отцу ещё раз, как сильно он ради него старался. Потому что благодарен. Потому что дорожит. Потому что любит. Но ему уже не ответят. Взгляд Хакуджи падает на стол рядом и на записку на нём. И он клянётся. Богу, дьяволу или кому ещё. Клянётся, что лучше бы он не видел, как его отец винит себя в клейме сына, в жизни, которую Хакуджи выбрал сам. Он говорит такому взрослому, но всё ещё маленькому Хакуджи, чтобы тот жил достойно, чтобы отошёл от преступлений, ведь больше нет того груза, той обузы, заставляющей его жить не своей жизнью. И Хакуджи не помнит себя. Он помнит лишь крики, кровавое месиво, чужие морды, выбитые зубы, ноющие кулаки, абсолютную пустоту. Как водоворот, его затягивает эта бездна утраты, боли и уныния, отчаяния, которые он пытается выплеснуть в драках, до сих пор не понимая, в чём же вина небогатого больного человека, который тоже хотел жить? Лишь удар в челюсть, заставляющий Хакуджи потерять сознание, приводит его в себя. Сояма Кейзо.

***

Почему его возлюбленную лишили жизни?

На самом деле Хакуджи абсолютно всё равно, кто такой этот странный мужик и почему он привёл его в додзё. Но этот странный мужик просит позаботиться о своей больной дочери. И просит он преступника. И здесь Хакуджи становится интересно, а он не привык отмалчиваться. Парень напрямую спрашивает у странного мужика причину не менее странного решения. Что ж, благодаря ответу Хакуджи убеждается — его подобрал очень странный мужик, имя которого он до сих пор не знает. Ах нет. Вот теперь знает. И имя дочери тоже. Тощая девочка, сидевшая под одеялом в жаркую погоду, потеющая и кашляющая в платочек, жмурясь от боли, поворачивается к отцу, чтобы поприветствовать его, но удивлённо смотрит на Хакуджи. Он коротко представляется, но распухшая от удара Кейзо щека не даёт назвать имя достаточно чётко, чтобы Коюки поняла с первого раза. Она непонимающе моргает, стесняясь переспросить, и Хакуджи с тяжёлым вздохом повторяет. Девочка пытается понять сказанное им, но начинает смеяться в прижатый ко рту платок, когда осознаёт, что узнать его имя получится не скоро... Хакуджи привык ухаживать за больными. Поэтому приносить Коюки сменную одежду или воду, помогать переодеваться или менять тряпочку на лбу, ему не составляло труда, ведь с отцом было куда сложнее. Но от Хакуджи не ускользнул тот факт, что чем больше он приглядывал за ней, тем больше старался для неё. Даже обещание сходить посмотреть на фейерверки он дал, чтобы увидеть её улыбку сквозь завесу болезни. Потихоньку и медленно, но Хакуджи понимал, в его душе росло новое чувство, ранее неизвестное, но невозможно тёплое и приятное. В день, когда семья Сояма и ещё один парнишка отмечали полное выздоровление Коюки, Хакуджи решил, что просто, вероятно, так привык к ней, что начал воспринимать как близкую подругу. И он не понимал, как сильно заблуждался до того момента, как Кейзо не позвал к себе, объявив о чувствах своей дочери. Хакуджи и сам не знал, что у него могут так широко раскрыться глаза. Он смотрит на покрасневшую Коюки, которая сжимает ткань своего кимоно так, что костяшки белеют. Или это у неё от волнения? Девушка ёрзает на месте, волнуясь из-за его молчания, а на лице парня постепенно разливается нежно-розовый румянец, окрашивающий его щёки словно сердце: внутри становится так тепло, так спокойно и хорошо, что Хакуджи даже забывает на мгновение о своём прошлом. Но это бьёт его резким осознанием, и Хакуджи опускает взгляд, скованный цепями преступника. Достоин ли он? Можно ли ему? Не против ли Кейзо? Действительно ли этого желает Коюки? И Хакуджи озвучивает это. Сжавшись, преклонив голову перед людьми, ставшими ему семьёй, он понимает, что отец был прав. Он вспоминает каждое его слово, вспоминает его любящие глаза, его тощую фигуру, и ему становится так стыдно. Он виноват в смерти отца. Он убил его этими заклеймёнными руками. И сейчас он клянётся защитить его волю, его желание, он обещает себе и ему, что защитит свою новую семью. Что защитит и избавит от всех забот и проблем свою возлюбленную и человека, спасшего его. И всё же парень не верит, что счастье стало доступно для него, что оно озарило его своим светом и теплом. Но Коюки, сжимающая его руки под взрывающиеся в чёрном небе фейерверки, убеждает его в этом. Её нежная улыбка, влюблённые глаза, маленькие ладошки, красивое кимоно, выбранное специально для него, её тихий голосок, заветные слова... и Хакуджи отвечает ей тем же. Слёзы, ставшие для них обоих связующим обещанием, были необычайно теплы в этот приятно прохладный вечер.

Достоин ли он-!

В этот день он навещал могилу отца, дабы рассказать ему об изменениях в своей жизни, ставшей наконец для него счастливой. В этот день он возвращался в додзё издалека, но ещё до захода солнца. Он возвращался с тяжёлыми мыслями, хотя впервые гордо стоял рядом с отцом. Но даже после слов парнишки-соседа сознание никак не улавливало услышанное. Хакуджи покрывается холодным потом, его трясёт, а ноги не двигаются.

Только не снова. Нет. Пожалуйста.

Что с ними случилось? Хакуджи отталкивает парня в сторону и срывается с места. Не может это быть правдой. А может ли идиллия длиться вечно? Нет. Это невозможно. Прикрытые белыми платками лица. Сложенные на неподвижной груди руки. Никто не приветствует. Ничего не говорит. Нет ни звука. Хакуджи подходит к Коюки, дотрагиваясь до её бездыханного тела. Но он ощущает только холод от прикосновения, и ничего более. Пустота заполняет всё его нутро. На трясущихся ногах он садится перед ней на колени, а негнущимися, дрожащими руками боязливо приобнимает Коюки за плечи, прижимая к себе, словно пытаясь согреть теплом своего живого тела. Он даёт волю крику, даёт волю слезам, даёт волю эмоциям. Он говорит вновь и вновь, как сильно он виноват перед ними, как благодарен им за второй шанс, как они дороги ему, как сильно он их любит. Но он не слышит ответа — лишь слова о том, что их отравили люди из соседнего додзё. И Хакуджи не помнит себя. Он помнит лишь крики, кровавое месиво, чужие морды, выбитые зубы, искалеченные тела, обезображенные трупы, абсолютный гнев. Как пучина, его затягивает эта бездна утраты, боли и отчаяния, злобы, которые он извергает в мести, до сих пор не понимая, в чём же вина двух добрых людей, которые дали ему второй шанс? Лишь ровный удар в голову топит его в забытье, заставляя Хакуджи забыть себя и всех, кого любил до этого.

***

Почему она простила его?

Аказа отрицает факт своей смерти. Никто не хочет умирать, и он тоже. Может ли он зваться демоном, если что-то настолько простое как смерть победит его? Нет. И он не умирает, когда ему отрубают голову. Нет, он превращается во что-то иное, во что-то высшее. Пока маленькие, слабые ручки не хватают его. Пока тоненький, тихий голос не просит его остановится. Аказе бы и дела не было до этой девушки, что умоляет его, но его давно не бьющееся сердце начинает ныть так сильно, что это боль затмевает ощущения от отрубленной головы. А её слёзы, льющиеся ручьём из любящих глаз, пробуждают в нём давно забытые чувства, приправленные горечью возрождающихся воспоминаний. Аказа улыбается Танджиро, а Хакуджи наконец может попросить у отца прощения. Парень падает от бессилия на колени, и тёплая рука нежно треплет его по волосам. Хакуджи знал, что отец ни за что не будет винить его, знал, что учитель не бросит его даже после того, что Хакуджи обагрил искусство боя Кейзо кровью, но он не знал, что Коюки простит его. Её ласковый голос, уверяющий, что сейчас всё хорошо, её тонкое тело, прижатое к нему нуждающимся объятием, его срывающийся плач в ответ на спокойную улыбку, и тёплые слёзы, капающие на его макушку. Коюки не ругается не него, не злится, не кричит. Она прощает его за всё, что он сам считает грехами, она плачет вместе с ним и радуется, что теперь они снова вместе... И он уверен — он будет гореть в аду. Но он готов терпеть этот ад хоть сотни, хоть тысячи лет, если она сможет просто счастливо улыбаться. Он готов подчиняться всем дьяволам этого мира, если это обещает её спокойствие. Он готов. Но не она. Коюки хватает его за щёки и грозно смотрит сквозь слёзы. Она не отпустит его одного снова, не даст гореть в аду в одиночку. И Хакуджи лишь цепляется крепче за свою возлюбленную. Никто не отпустит его одного. Они все ждут его. Ждали уже так долго. Хакуджи улыбается, впервые искренне за очень много лет. Он вернулся к ним. Он дома.

И он надеется, что Коюки будет счастлива... хотя бы в другой жизни.