Пепел нежности

… Джон замер не сразу.       Первые секунды он просто не понял, что произошло. Руки Лололошки сжались на его спине резко, будто тот боялся, что если ослабит хватку хоть на мгновение, человек напротив исчезнет так же, как исчез когда-то раньше. Объятие было неловким, неуклюжим, лишённым любой аккуратности. Не тем, которое предлагают. Тем, которое заставляет обоих прочувствовать весь спектор эмоций от отвращения до нежности.       Была едва ощутимая дрожь чужих рук. Они словно смыкались с каждой секундой всё больше, будто цепляясь за последнюю ниточку. Джон чувствовал всё: как колотится сердце Ло, как трясутся его руки, слышал сбитое от стресса дыхание. Джон не мог не чувствовать это. Не мог не чувствовать вину за всё, что сделал. За то, что сейчас Лололошка так сидит перед ним. Джон вдохнул и позволил себе не отстраняться.       Он не обнял в ответ сразу. Сначала просто остался рядом, чувствуя чужое дыхание у плеча, думая, можно ли ему сделать это. Кажется, просто обычное объятие, ничего не значащее для других. Но сейчас это было чем-то большим, чем просто действие. Оно ощущалось как выйти безоружным на поле битвы. — Я молчу, — тихо сказал он, почти шёпотом, как будто боялся спугнуть момент откровения. Ло фыркнул куда-то ему в плечо. — Вот и молодец. Ты гораздо лучше, когда не открываешь рот.       Несколько секунд они так и сидели. Неправильно. Тесно. По-человечески неудобно. Джон чувствовал, как у Лололошки подрагивают плечи — не от рыданий, нет. Скорее от накопившегося напряжения, которое тело всё ещё не отпускало. Или просто мозг боялся оказаться без привычного состояния. Как будто организм только сейчас понял, что можно не держать оборону каждую секунду.       Джон осторожно, почти незаметно, положил ладонь ему между лопаток. Не притянул ближе. Просто обозначил своё присутствие в его жизни. Ло не отстранился. — Ты знаешь, — сказал он вдруг глухо, не поднимая головы, — мне всегда казалось, что если я тебя вспомню, всё станет проще. Типа… появится ответ. Почему мне так хреново. Почему я цепляюсь за вещи. Почему мне так важно, чтобы всё было под контролем. Он замолчал, сглотнул. — А теперь выходит, что я тебя нашёл. И ничего не стало проще. Всё только стало хуже и сложнее. Я вроде даже рад, но в тоже время я ненавижу это всё. — Я и не должен был быть ответом, — сказал Джон, — Я был просто человеком рядом. Тогда. Это всё. Я не должен был быть значимым человеком в твоей жизни. — Вот именно, — Ло усмехнулся, но в этом не было веселья, — Просто человеком. А я сделал из тебя что-то большее. — Ты был ребёнком, — спокойно ответил Джон, — Это нормально. Дети цепляются за тех, в ком видят защиту. — А ты? — Ло наконец поднял голову и посмотрел на него, — Ты ведь тоже был ребёнком. Но вёл себя так, будто обязан был меня защищать. Хотя ты не должен был этого делать. Джон чуть заметно пожал плечами. — Мне казалось, что если я не буду, то никто не будет. Ты был напоминанием о том, кого я не смог спасти. Наверное, я чувствовал ответственность. А потом провалился. Снова бросил.       Ло долго смотрел на него. Взгляд был тяжёлым, цепким, будто он пытался рассмотреть не директора, не взрослого мужчину, а того самого мальчишку из прошлого, который когда-то сидел рядом и делал вид, что всё под контролем. Что он всемогущий. — Ты всё ещё так делаешь, — сказал он наконец. — Что именно? — Берёшь ответственность за то, что не должен. Зачем ты это делаешь? Разве тебе не должно быть плевать на сотрудников? Таких, как я десятки, сотни тысяч.       Джон не ответил сразу. Он отвёл взгляд, как будто рассматривал что-то на стене, хотя там не было ничего интересного. — Возможно, — сказал он спустя паузу, — Но сейчас я здесь не потому, что должен. А потому, что хочу. Потому что я дважды не смог спасти дорогого себе человека. Ло дёрнулся. Не резко. Скорее внутренне. — Не начинай, я не хочу слышать этих объяснений.— предупредил он. — Я и не начинаю, — Джон посмотрел на него снова, — Я просто говорю как есть. Как я считаю нужным.       Они разомкнули объятие почти одновременно. Не потому, что стало неловко, а потому что напряжение слегка спало, и необходимость держаться друг за друга исчезла. Ло откинулся на диван, подтянув ноги под себя, Джон сел рядом, но не слишком близко, давая Лололошке пространство. — Знаешь, — сказал Ло, глядя куда-то перед собой, — мне сейчас странно думать о том, что я чувствую. Я вроде злюсь. Реально злюсь. На тебя, на прошлое, на себя. Но при этом… — он замялся, — мне спокойно. Чуть-чуть. — Это хорошо, — сказал Джон. — Не делай таких самоуверенных выводов, — тут же огрызнулся Ло, — Я не сказал, что мне хорошо с тобой. Просто… не так плохо, когда я знаю правду не по догадкам. — Я понял.       Они снова замолчали. Но теперь тишина не давила. Она была похожа на паузу между репликами, а не на пропасть, в которую падали здравые мысли. — Ты можешь остаться до утра, — сказал Ло неожиданно, — Если хочешь. Или если… — он скривился, — если считаешь нужным, — последнюю фразу он произнёс, повторяя тон Джона. — Я останусь, — ответил Джон без колебаний. — Но без разговоров всю ночь, — добавил Ло, — Я выжат. — Я тоже, — признался Джон.       Как бы он не хотел думать обратное, даже короткий разговор выжал из него кучу сил. Раньше такого не было. «Теряю обороты» пронеслось в мыслях Джона и он слабо усмехнулся. Ло бросил на него быстрый взгляд, почти удивлённый. — Серьёзно? — Да, — Джон слабо улыбнулся, — Ты не единственный, кто не спит нормально последние дни. Ло хмыкнул и отвернулся. — Забавно. Я всегда думал, что у таких, как ты, всё разложено по полочкам. — Поверь, тебе кажется. А вот ты никогда не спал нормально. Ни тогда, ни сейчас. Хотя может быть, ты спал нормально все эти годы. Ло прикрыл глаза. Тело наконец начало понемногу расслабляться, словно кто-то медленно убавлял громкость внутреннего напряжения. — Не думай, что это что-то меняет, — пробормотал он, — Я всё ещё не знаю, как к тебе относиться. — И не нужно знать, — ответил Джон, — Сегодня — достаточно того, что мы просто сидим здесь. И что ты не пытаешь прикончить меня за всё, что я сделал.       Ло не ответил. Его дыхание постепенно выровнялось, стало глубже. Он не уснул, но балансировал где-то на грани, где мысли уже не режут, а просто проплывают мимо.       Джон сидел рядом, не двигаясь, прислушиваясь к этому дыханию, к тихому шуму города за окном, к собственным ощущениям. Привязанность, которую он когда-то испытывал, не вспыхнула ярко и внезапно. Она просто была. Спокойная, тёплая, немного болезненная — как старая рана, которая давно перестала кровоточить, но всё ещё напоминает о себе в непогоду. Но Джону и не хотелось, чтобы она исчезала. Несмотря на все года, он всё же надеялась на хотя бы нейтральные отношения с Лололошкой. И сейчас этого было достаточно.       Ло первым нарушил тишину, но сделал это не словами. Он потянулся к ноутбуку, стоявшему на низком столике, открыл крышку, и экран мягко засветился холодным синим. Это движение было слишком привычным, отточенным до автоматизма, как будто тело знало, куда тянуться, раньше головы.       Джон наблюдал за этим украдкой. За тем, как Лололошка машинально поджал ногу под себя, как наклонился вперёд, почти сразу перестав замечать всё вокруг. Выражение лица менялось на глазах. Исчезла напряжённая настороженность, исчезло это внутреннее «держи дистанцию». Осталась сосредоточенность. Чистая, хищная, почти красивая. Только вот слишком неживая. Слишком притворная, без намёка на жизнь. Вот это Джон знал хорошо. — Я не собирался сегодня работать, — бросил Ло, не отрывая взгляда от экрана, — Но раз уж по счастливой случайности сам директор сидит рядом, то я не могу игнорировать это. — Понимаю, — спокойно ответил Джонс — Только не говори, что ты опять правил основу программы. Ло усмехнулся уголком губ. — Я не идиот. Пауза. — Сегодня нет. Но не обещаю, что не делал или не буду это делать в будущем. Джон тихо хмыкнул. Он пересел чуть удобнее, положив руку на подлокотник дивана, и наклонился, чтобы видеть экран. Не вторгался. Просто был рядом.       На экране мелькали строки кода. Слишком быстро, чтобы сторонний человек мог уловить логику, но Джон ловил структуру. Код был прописан идеально, ошибок не было. Только вот модель насторожила его. Не было той прямоты, которую обычно предлагали ему другие. — Ты всё ещё пытаешься сделать восстановление не линейным, — заметил он. Ло замер. Пальцы повисли над клавиатурой. — Да, — сказал он медленно, — Потому что линейное восстановление — это ложь. Память так не работает. И я проверил это на себе. Если делать всё прямо, то станет только хуже. Он повернулся. Взгляд был острым, проверяющим. Не «ты прав?» — а «ты понял?». — Память — это не архив, — продолжил Ло, уже увлекаясь, — Это сеть. Ассоциации. Эмоции. Ошибки. Если ты вытаскиваешь воспоминание напрямую, ты получаешь фантом. Человек говорит: «Да, я это помню», но это… не его. Это реконструкция. Джон кивнул. — Поэтому ты строишь вероятностную модель доступа, а не путь, — сказал он, — Ты не возвращаешь воспоминание. Ты создаёшь условия, при которых мозг сам на него наткнётся. Умно, но не перспективно. Ло моргнул. Один раз. Потом второй. — Именно, — тихо сказал он.       И на секунду в его лице мелькнуло что-то опасное. Не радость. Не гордость. Облегчение. Как будто он только что убедился, что его не считают сумасшедшим. — Инвесторы этого не поняли, — добавил он сухо, — Для них либо работает, либо нет. А «вероятность восстановления» — это, по их словам, «слишком размыто». — Инвесторы не любят неопределённость, — сказал Джон, — Ты должен понимать, что людям, которые спонсируют проект важны не моральные принципы, а результат и выгода. — Ага, — фыркнул Ло, — Особенно когда речь идёт о человеческой голове. Почему они не хотят понять, что прямое вмешательство попросту навредит человеку.       Он снова повернулся к экрану, пролистывая файлы. В одном из окон была визуализация — не красивая, не отполированная, но живая. Схема, напоминающая карту метро, где линии пересекались, расходились, снова сходились. Некоторые узлы были затемнены. — Вот здесь, — Ло ткнул пальцем в экран, — Провалы. Не пустота. А… шум. Как будто память есть, но она зашумлена другими данными. Травмой, стрессом, чем угодно. Не зависит от природы перекрытия. Ты не сможешь увидеть этого, пока не получишь сильного триггера. Одного напоминания недостаточно. Мозг запоминает всё, но многое теряется за другими воспоминаниями. Это как в полиции, когда опрашивают свидетелей. Заставляют прочувствовать их всё, что они видели, слышали, делали в тот момент, чтобы узнать нужную информацию. Джон смотрел внимательно. Слишком внимательно для директора, который «просто зашёл проверить состояние сотрудника». — И ты думаешь, что если убрать шум… — …то воспоминание всплывёт само, — закончил Ло. — Не сразу. Не полностью. Но оно будет настоящим, а не навязанным другими. Он замолчал. Потом добавил, уже тише: — Или хотя бы честным.       Джон почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Он не смотрел на Лололошку. Он смотрел на проект. Но слышал в этих словах больше, чем техническое объяснение. — Ты понимаешь, почему они испугались, — сказал он наконец. — Конечно, — ответил Ло без злости, — Я предлагаю систему, которая не даёт гарантии. И при этом требует времени. И допускает ошибки. Это не эффективно в современных реалиях. Но не портит людей. — И ответственность, — добавил Джон, — Потому что если человек вспомнит то, к чему он не готов… — Это будет моя вина, — Ло резко развернулся, — Не пациента. Не системы. Моя. В его голосе не было пафоса. Только факт. Джон выдержал паузу. — Именно поэтому я снял проект, — сказал он. Ло напрягся. Плечи чуть приподнялись. — Я знаю, — бросил он. — Не нужно— — Подожди, — спокойно перебил Джон. Он говорил ровно. Без давления. Без привычного директорского металла в голосе. — Я снял его не потому, что ты ошибся перед инвесторами. Ты ошибся в презентации, а не в идее. Это разные вещи. Ло молчал. — Я снял его, потому что ты начал путать собственные провалы памяти с тестовыми данными, — продолжил Джон, — И не заметил этого. С таким психическим состоянием будет очень тяжело делать что-то. Ты должен понять. Я могу спонсировать проект и без инвесторов, но вопрос в том, будет ли тебе от этого лучше. Тишина стала плотной. — Ты смотрел на графики так, будто они тебе что-то должны, — добавил он, — Как будто если они сложатся правильно, ты сам что-то вспомнишь. Ло отвернулся. Не резко. Медленно. — Ты лезешь не в своё дело, — сказал он устало, — Снова и нагло. — Возможно, — согласился Джон. — Но это уже не только твоё дело. Он чуть подался вперёд. — Ты не слабый разработчик, Ло. И не неосторожный. Ты просто слишком близко к этому стоишь. Ло усмехнулся. Криво. — Забавно слышать это от человека, который держит половину корпорации на личных решениях. — Я не вставляю себя в продукт, — ответил Джон, — А ты — да. Ты слишком лично всё воспринимаешь. Пауза. Ло закрыл ноутбук. Не хлопнул. Просто опустил крышку, как будто устал смотреть. — Ты поэтому меня отправил на больничный, — сказал он тихо. Не вопрос. Вывод. — Да. — И поэтому сейчас здесь. Чтобы я не натворил глупостей? — Да. Ло вздохнул и откинулся назад, упираясь затылком в спинку дивана. Закрыл глаза. — Ненавижу, когда ты прав, — пробормотал он. И вот тут Джон не сдержался. Уголки губ дрогнули. Не улыбка. Тень. — Это взаимно, — сказал Джон, не скрывая удовольствия от разговора.       Несколько секунд они просто сидели. Без напряжения. Без попытки что-то решить. За окном медленно темнело. — Знаешь, — вдруг сказал Ло, не открывая глаз. — Когда я пишу код, у меня почти нет провалов. Джон повернул голову к нему. — Почти? — Да. Иногда я смотрю на строку и понимаю, что не помню, как её писал. Но я понимаю, зачем. Логика остаётся. А контекст — нет. Странное чувство. Он открыл глаза и посмотрел в потолок. — Как будто мозг решил, что эмоции — это лишнее. Джон ответил не сразу. — Это защитный механизм, — сказал он наконец, — Не лучший. Но рабочий. — Удобно, — усмехнулся Ло, — Особенно если ты живёшь в мире, где это не нужно. Только вот мне нужны эмоции, нужны чувства. Он повернул голову и посмотрел на Джона. — Ты ведь не собираешься закрывать проект навсегда? Джон встретил взгляд спокойно. — Нет. Ло выдохнул. — Тогда… — он замялся, подбирая слова, — когда меня выпустят обратно, я хочу переписать интерфейс. Сделать его менее… убедительным. Чтобы система не подталкивала пользователя к «воспоминанию», если его нет. — Это снизит эффективность, — заметил Джон. — Зато повысит честность, — парировал Ло. Пауза. — Я поддержу это, — сказал Джон, — Но при одном условии. Ло приподнял бровь. — Ты перестанешь тестировать систему на себе. Тишина. — Это приказ? — спросил Ло. Джон покачал головой. Он понимал, что Лололошка просто так не отступится от своих идеалов. Только вот вредили они не другим, а ему. — Нет. Он выдержал паузу и добавил: — Это просьба. Ло долго смотрел на него. Потом кивнул. Один раз. — Хорошо, — сказал он, — Но ты будешь в курсе всех изменений. — Я и так буду, — ответил Джон, — даже если не хочу этого.       И где-то между этими словами, между закрытым ноутбуком и недосказанными фразами, возникло что-то новое. Не доверие. Не прощение. А непонятное, хрупкое «мы ещё здесь». И этого на сегодня было достаточно.

***

      Ло уснул незаметно. Не резко, не «провалился», а просто в какой-то момент дыхание выровнялось, плечи опустились, и напряжение, которое держало его тело весь вечер, медленно отступило. Джон заметил это не сразу. Он сидел рядом, чуть сбоку, так, чтобы не мешать, и ловил себя на том, что слишком долго смотрит на одно и то же — на линию бровей, на едва заметную складку между ними, которая появлялась даже во сне. Слишком неправильным казалось его нахождение в этой комнате, в этой квартире, в этой компании.       Он отвёл взгляд первым. Не потому что стало неловко, а потому что это было опасно — застрять в этом ощущении тихого присутствия, которое так легко принять за что-то большее, чем оно есть.       Джон встал осторожно, почти беззвучно. Проверил плед, подтянул его чуть выше, чтобы закрывал плечи. Движение было автоматическим, привычным, и от этого внутри неприятно кольнуло. Он не имел права на такие привычки. Не сейчас. Не тогда, когда он всё ещё был предателем для Лололошки. Странно, но ведь он был прав.       На кухне он задержался у окна. Город внизу жил своей обычной ночной жизнью: редкие машины, свет в нескольких окнах напротив, реклама, мигающая слишком ярко для этого часа. Всё это выглядело устойчиво, предсказуемо. В отличие от того, что происходило здесь.       Джон налил себе воды, сделал пару глотков и только потом позволил себе выдохнуть. Усталость накрыла резко, но не физическая — та самая, что приходит после разговоров, где каждое слово приходится взвешивать, чтобы не сказать лишнего. Он прокрутил в голове вечер целиком и с раздражением понял, что так и не смог определить, сделал ли он хоть что-то правильно. Все действия казались неточными, слишком грубыми. Он не имел права на всё это, но всё же был здесь. Джон понимал, что всё равно не смог скрывать бы этого всего вечно, но сейчас точно было неподходящее для откровений время.       Когда он вернулся в комнату, Ло уже перевернулся на бок, сжав край подушки. Лицо стало спокойнее, но не расслабленным — скорее временно отпущенным. Джон постоял в дверях несколько секунд, потом тихо сказал, почти шёпотом: — Я завтра заеду ближе к обеду. Если будешь спать — не буду будить, тебе полезно отоспаться. Он не знал, услышал ли тот. Ответа не было.       Джон взял пальто, задержался на секунду, словно хотел что-то добавить, но передумал. Слова сейчас только утяжелили бы этот хрупкий баланс. Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, и только в коридоре позволил себе устало провести ладонью по лицу. Этот разговор дался ему слишком сложно.       Это не было примирением. Не было новой близостью. Это было всего лишь временное затишье — пауза, в которой никто не требовал от другого быть лучше, чем он есть. И, пожалуй, именно поэтому она ощущалась такой важной. Джон просто не мог предать Лололошку во второй раз. Он уже терял его, не мог он себе позволить снова упустить того, кого считал самым близким человеком. Снаружи было холодно. Джон застегнул пальто, сделал шаг в ночь и пошёл к машине, не оглядываясь.