Терпимо

Промокод на подписку в ВК мьюзик — в утиль. Они давно — примерно никогда — не пользовались стриминговыми сервисами. Удел буржуев. Скидка двадцать процентов на докторскую — может пригодиться. Бумажный чек летит в сторону скидок на без того дешманские водку и шоколад. Не пельмени, но тоже неплохо. Сто пятьдесят рублей на счёт телефона при выполнении... Куроо не дочитывает. Этим обычно Бокуто занимается, да ему и полезнее — у него хотя бы мобила рабочая. Чек в карман треников — потом отдаст Котаро. Итого... А что итого — ни хуя, даже за щекой. Последние имевшиеся три яйца шкварчат на сковороде. Без соли. Не то что соли, у них и мышки нет. Ну, той самой, которая обычно заботливо оставляет свою тушку висеть в холодильнике, когда чеснок догнивает на нижней полке, а в кошельке три копейки — и те советские. Продать бы их на Авито, однако ценители нынче вымерли совсем. Последний в своём роде, вон, дожаривает яйца и бережливо ставит сковороду на доску, чтобы не испортить скатерть. И срать, что скатерть немного бабкин тюль, уже прожжённый сигаретами. Кейджи подхватывает кусочек яичницы вилкой и пробует. Морщит нос. Пресно, но в целом терпимо. Куроо бы так описал и их самих. «Пресно, но в целом терпимо» — это про курящего Тецуро в кухонную форточку. Не сигарета — бычок, который в рамках отчаяния поджигали уже три раза. Четвёртый раз — финальный. Дальше только фильтр. Пальцы правой руки чуть желтоваты — накурил. И это пресно. Даже некрасиво. Но в целом терпимо. «Пресно, но в целом терпимо» — это про изящность Акааши, убитую энергетикой их тесной кухонки. Поворот вправо, влево — препятствие в виде шкафов. Или микроволновки, висящей на уровне глаз. Тупая идея была её туда установить. Кейджи, скованный пространством, выглядит пресно. Но в целом терпимо. Куроо десантирует бычок в окно — нечего оставлять в доме пережитки недалёкого прошлого — и наклоняется в сторону Акааши. Ему со своего узкого подоконника это ничего не стоит. До Акааши руку протянуть — и можно смело обхватить его плечи. Кусок яичницы Тецуро пробует с рук Кейджи — преснее никогда не пробовал. Но винить кого бы то ни было в своём патовом положении — удел всё тех же буржуев. А Куроо по определению к ним не относился, потому вообще никого не винил и сам этого смешного чувства не испытывал. Три жалких яйца они не смакуют — съедают в два счёта. Наслаждаться едой — удел кого? Да, всё верно. Тех самых, которые без устали жуют бур. Куроо тянет Акааши к себе за руку. Они оба без маек, в одних растянутых трениках. Куроо кладёт руки на спину Кейджи — чувствует пару родинок на пояснице. Кейджи в ответ не рукоблудит — упирается ладонями в подоконник, — но к губам тянется первый. Акааши никогда не жалел Куроо. Ни в день смерти матери, ни в день смерти самого Куроо. Как ни странно, это были два разных дня. Два события, разделивших жизнь на отрезки. Сначала умер Тецуро. Когда впервые встретил Кейджи. Затем почила его мать. Когда впервые пыталась отмахнуться от отца. Куроо не знал — не понимал, — любил ли его Кейджи. Или тут так же как и с жалостью? Скорее всего, одна только жалость между ними и была. Или безысходность. Возможно, послесмертная привязанность. Акааши ведь тоже не смог. Не сдержался. Хотя пытался, сопротивлялся, отнекивался до талого. Оттого и отмечен в календаре красным день его смерти позже, чем день смерти Куроо. Кейджи укусил его за нижнюю губу — неслучайно. Он уже не доказывал, что сможет выбраться. Смирился. Принял, как должное. Смотрел без эмоций в глазах и заставлял тонуть в них же. Удивительно, как пустые глаза могли быть глубже, чем наполненные чувствами — любовью, например, или обидой. Или, хотя бы, ненавистью. К счастью, Куроо знал, что он не заслуживает ни одного из чувств Акааши. Куроо позволяет ему всё. И кусать, и терзать, и вырывать. Пускай разрежет его на тонкие полосочки и вывесит на новогоднюю ёлку в качестве гирлянды. Пускай вовсе не трогает, если пожелает. Может спрятать на антресоли и никогда не вспоминать. Уйти навсегда за докторской по скидке, съехать, умереть во второй раз — и ни разу не заглянуть. Куроо позволит. Он не может не позволить. Наконец Акааши отворачивает лицо и утыкается лбом в стекло за спиной Куроо. Теперь Тецуро в клетке. И запереть его в эту клетку из скрепок он тоже позволяет. Не может иначе. Кейджи дышит, и Куроо думает, что это уже хорошо. Он чувствует едва тёплое дыхание на своей шее. Немного щекотно. Но терпимо.

***

Куроо выводит пальцем вокруг родинок знак бесконечности. Как же это заезжено. Но терпимо.