FNAF:Royal World. Обитель пустоты.

Утро пришло в Афтон-холл тихо и неспешно, словно стараясь не тревожить гигантское похмелье, накрывшее и замок, и его обитателей. Воздух, ещё вчера густой от магии, смеха и дыма, теперь был прозрачным и холодным, пахнущим остывшей золой и слабым ароматом хвои, который старательно распыляла Сьюзи, пытаясь заглушить перегар. Замок походил на поле боя после победы. Повсюду валялись пустые кружки, сломанные стулья и поломанные шляпки светящихся грибов, которые теперь были похожи на куски тухлого мяса. Солдаты и слуги, бледные и помятые, молча расчищали завалы, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Веселье ушло, оставив после себя пустоту и стук в висках. Майкл, с тёмными кругами под глазами, но с неизменной выправкой, уже обходил дозором стены. Его взгляд был острым и сосредоточенным – генерал снова взял верх над весельчаком. Он кивал Сэмми, который, казалось, единственный из всех чувствовал себя прекрасно, Фазберская кровь легко справилась с последствиями пива. Довольная Чарли, помогала расставлять упавшие в суматохе вазоны. Она поймала взгляд Кевина и улыбнулась ему. Улыбка была тёплой, но насторожённой. Она видела, как он убежал. Видела, как он вернулся позже – разбитый и молчаливый. Он стоял на том же балконе, где вчера бушевали его отец и Маркиз. Теперь балкон был пуст. Кевин опирался о каменные перила, чувствуя их леденящий холод сквозь рукава. Внутри него была такая же пустота. Яркие краски праздника поблёкли, оставив после себя лишь серую, унылую реальность. Он не находил в себе сил радоваться. Ведь каждое воспоминание о вчерашнем веселье заканчивалось одним и тем же образом – уходящей в темноту спиной Грегори. Слова «я ненавижу тебя» горели у него на губах, как клеймо. Он сказал это, чтобы ранить, но единственным, кого эти слова ранили, был он сам. Он чувствовал себя обманутым. Ограбленным. Но хуже всего было осознание, что вор унёс с собой нечто, на что Кевин даже не имел права. Какую-то глупую, наивную надежду, которая успела прорасти в его сердце за эти недели отчаянной борьбы бок о бок. Дверь на балкон открылась, и вышел Уильям. Он выглядел... уставшим. По-настоящему. Не той театральной усталостью владыки, а простой человеческой усталостью мужчины за сорок, который накануне перебрал. Он молча встал рядом с сыном, глядя на просыпающиеся владения. Запах перегара от него был ощутим. – Маркиз ещё спит, – хрипло произнёс Уильям. – В моём кресле. Храпит, как демон из преисподней. Кевин не ответил. Он знал, что отец всё понимает. Возможно, даже видел их с Грегори вчерашнюю сцену. – Он ушёл, – наконец выдавил Кевин, не в силах молчать. – Я знаю, – Уильям не выразил ни удивления, ни злости. – Вор всегда уходит. В этом его суть. Если бы он остался, он перестал бы быть тем, кем является. – Он взял что-то, да? – Кевин посмотрел на отца. – Что-то важное. Уильям медленно кивнул. – Дневник. Подлинный. Там были... семейные секреты. Не те, что связаны с этой, – он махнул рукой в сторону леса, – а другие. Он повернулся к сыну, и в его глазах не было упрёка. – Но он оставил кое-что более ценное. – Что? – с горькой усмешкой спросил Кевин. – Память о своём предательстве? – Нет, – Уильям положил тяжёлую руку на его плечо. – Он оставил тебе знание. О том, кто ты. И о том, кто – он. Иногда чтобы понять ценность того, что у тебя есть, нужно потерять нечто…. С этими словами Уильям развернулся и ушёл, оставив Кевина наедине с утром, холодным камнем и тяжёлыми мыслями.

***

Внизу, на площади, жизнь медленно возвращалась в привычное русло. Возвращалась с болью, с похмельем, с потерями. Полночь отступила. Замок устоял. Они выжили. Кевин глубоко вздохнул, вбирая в лёгкие холодный утренний воздух. Боль никуда не делась. Предательство жгло изнутри. Но где-то там, под слоем боли, зрела новая, более твёрдая решимость. Решимость жить. Не вопреки, а благодаря. Благодаря всему – боли, радости, победам и потерям. Он посмотрел на юг, где над лесом всё ещё висела мрачная пелена. Война не была окончена. Но теперь он знал, что у него есть нечто, чего нет у Пустоты, и чего не мог украсть даже самый искусный вор. У него был его дом. Его семья. Его боль. И его жизнь. И он был полон решимости защищать это. Уже не как мальчик, ищущий одобрения, а как мужчина, познавший цену потерь.