La mia casa straniera

В жарких странах, где рассветы В океанах прячут лето, Твой дышит прибой не для меня, прощай. Капитаны слышат звёзды, В их обман поверить просто, Твой остров чужой не для меня, прощай. Морио. Он был объят морями, был укутан бризами, был размерен и мал. Морио столько перенял от родного Неаполя. Готовясь к переезду в Японию, Тонио понимал, что будет тяжело. Он знал, что столкнётся с другим языком, другим обществом, другим ритмом жизни. Но он не мог знать, насколько по-другому будет пахнуть воздух. В Неаполе он был густым, пропитанным солёной морской дымкой, ароматом жаренных на углях сардин и сладковатой тяжестью цветущих апельсиновых и оливковых деревьев. Воздух Морио был другим — стерильным, отфильтрованным кондиционерами, с лёгкими нотами металла и зелёного чая. Этот воздух не обнимал, а лишь позволял дышать. Морио требовал, чтобы на него смотрели под другим углом. Тонио пытался найти опору в безупречной чистоте улиц, в пунктуальности железнодорожной системы, где поезда ходили с точностью до миллисекунды. Эта самая предсказуемость, столь ценимая здесь, угнетала. Его душа, взращённая ярким и шумным Неаполем, где жизнь била ключом, тосковала по суете, по случайному разговору с незнакомцем, по радостному «Come va la vita?». Здесь же всё было расписано, и он чувствовал себя не участником жизни, а зрителем, наблюдающим за безупречным, но бездушным спектаклем. Он корил себя: «Всё здесь так прекрасно, так удобно, почему же я не могу это оценить? Что со мной не так?» В нём словно столкнулись два разных человека: откровенный Неаполь с его эмоциональной и пылкой душой и Морио с рациональным и сдержанным умом. Они не понимали языка друг друга, а Тонио вынужден был стать беспомощным переводчиком в безнадёжном споре, чтобы найти компромисс между двумя правдами. По вечерам, глядя из окна своей квартиры на россыпь огоньков в чужих домах, он ловил себя на мысли, что ищет в небе знакомые созвездия. Он оставался наедине с тихим гулом автомобилей, с чувством, что его собственный остров остался где-то за горизонтом, а до нового он так и не смог добраться. Долгожданное утешение Тонио нашёл в уголке, который создал же своими руками. В момент, когда он выкупил заброшенное здание и начал ремонт, его разум затих; одна из чаш бесконечно колеблющихся весов опустилась. Впервые за долгие месяцы тишина не была угнетающей. То была тишина томительного ожидания. Проводя по чуть шероховатой поверхности стены, он представлял, как совсем скоро украсит всё вокруг пейзажами и фотографиями, привезёнными из самых разных уголков родины, как аккуратно расставит на полки бутылки именитого итальянского вина. Однажды место, в которое он вдохнул жизнь, заполнится ароматом кофе и выпечки, приглашающе распахнёт двери всем желающим в маленькую Италию. Он подарил Морио частицу собственной души и твёрдо верил, что город ответит ему тем же — будь то улыбкой первого гостя-японца, попросившего добавки, или знакомым с соседней улицы, который заглянет просто так, чтобы поздороваться.