Две жизни.

Перекрёсток Ирина пыталась жить по правилам. Правилам этой, «настоящей» реальности. Она пила таблетки, назначенные Светловым, ходила на процедуры, даже пыталась читать медицинские журналы. Но ее мозг, ее тело отказывались подчиняться. Они жили по уставу того, другого мира. Она ловила себя на том, что по утрам инстинктивно ставила на плиту две чашки кофе. Что перед сном ее рука тянулась к левой стороне кровати, ожидая встретить теплое тело. Что в супермаркете она автоматически клала в корзину его любимый соус тар-тар и тот сорт ржаного хлеба, который он всегда просил купить. Это было похоже на фантомные боли. Только болела не отсутствующая конечность, а отсутствующая жизнь. Возвращение на работу стало испытанием. Коллеги встречали ее сочувственными улыбками и осторожными рукопожатияями. «Ирина Алексеевна, как вы? Поправляйтесь». В их глазах она читала ту же жалость, что была у Кривицкого. Жалость к травмированному, неадекватному сотруднику. Он избегал ее. Если их пути пересекались в коридоре, он ограничивался кивком и делал вид, что спешит по срочному делу. Его карие глаза, встречаясь с ее взглядом, были пустыми, как затертая аудитория. Он выстроил стену. Высокую, профессиональную, непреодолимую. До того самого утреннего обхода. Это была плановая проверка больных после ночного дежурства. Несколько врачей, включая их обоих, и стайка ординаторов. Они зашли в палату к пожилому мужчине с панкреонекрозом. Кривицкий, как старший по званию, стоял в центре, задавая вопросы лечащему врачу. Ирина стояла сбоку, слушала половиной уха. Она смотрела на него. На его высокую, чуть сутулящуюся фигуру. На его галстук. Темно-синий, в мелкий бордовый горошек. Он был криво завязан, нижний конец был длиннее верхнего. Это раздражало. Это резало глаз. И ее тело среагировало раньше, чем сознание. Она сделала шаг вперед, ее рука сама потянулась к нему. Пальцы легонько оттянули широкий конец галстука, ловко поправили узел, выровняли длину. Движение было до автоматизма отточенным, интимным, привычным. Точно такое же, какое она делала сотни раз в той жизни, ворча: «Гена, ну как ты ходишь такой? На тебя же смотрят». В палате воцарилась мертвая тишина. Она сама застыла, поняв, что натворила. Ее пальцы все еще касались шелковой ткани. Она чувствовала тепло его кожи сквозь нее. Слышала его учащенное, сдавленное дыхание. Ординаторы смотрели на них с открытыми ртами. Коллеги-врачи отводили взгляды, делая вид, что изучают историю болезни. Кривицкий медленно, очень медленно повернул к ней голову. Его лицо было белым как мел. Глаза, широко раскрытые, выражали не гнев, а шок. Глубокий, животный, лишенный всякой профессиональной оболочки. В них читался ужас. Ужас от этого простого, домашнего жеста, который ворвался в стерильный мир больницы как свидетельство чего-то невозможного. Он не отстранился. Не оттолкнул ее руку. Он просто смотрел на нее, и в его взгляде бушевала целая буря — непонимание, стыд, и что-то еще, темное и тревожное. — Прекрати, — прошептал он. Его голос был хриплым, едва слышным, но в тишине палаты он прозвучал громче любого крика. В этом шепоте была не просьба, а мольба. Мольба остановить это безумие, которое медленно, но верно поглощало и его. Ирина отдернула руку, как обожженную. Она сжала ладони в кулаки, чувствуя, как по щекам ползут предательские краска стыда. — Простите, — выдавила она, обращаясь ко всем и ни к кому, и быстро вышла в коридор, оставив за собой гробовое молчание. Этот вечер она провела в полной прострации. Инцидент с галстуком стал точкой невозврата. Теперь не только она знала о своей «болезни». Теперь об этом знали все. Сплетни поползли по институту со скоростью света. Она сидела в темноте, не включая света, когда в дверь постучали. Не звонок, а тяжелые, настойчивые удары кулаком. Она знала, кто это. Открыв, она увидела его. Он стоял на площадке, без халата, в одном пиджаке, накинутом на плечи. От него пахло ветром и виски. Его волосы были всклокочены, а в глазах горел тот самый темный, тревожный огонь, что она видела утром. Он шагнул внутрь, захлопнув дверь за собой, и впился в нее взглядом. — Докажи, — выдохнул он. Его голос был низким и сломанным. — Ты говоришь, что жила со мной. Что знаешь меня. Так докажи. — Геннадий… — НЕТ! — он рявкнул, заставляя ее вздрогнуть. — Расскажи мне что-то, чего я не могу проверить в досье. Что-то, чего не было здесь. Расскажи, что было в день моего тридцатилетия. Ирина замерла. Она смотрела на его искаженное болью и алкоголем лицо и видела за ним другого мужчину. Того, что стоял на том же пороге десять лет назад, пьяный и одинокий. И она начала рассказывать.