Чернеющий Вал

Олегсей бежит по причалу совершенно неаккуратно: спотыкается, шумит, едва не падает в воду под светом луны облаками не сокрытой. Парень оставляет позади всё, что было не важно, а истинно важное сохраняет в сердце и забирает отчаянно. И с собой у него ничего, кроме темного плаща отцовского, что ему велик и слетает постоянно, и подвески с камнем цвета океана, сестрой когда-то подаренного. Он ценит жизнь, ценит свободу и искусство. Ценит природу и доброту. Ценит театр, жить им хочет. Он много чего на самом деле ценит, но ценностей его никто не разделяет. "Не пристало помещичьему сыну ерундой заниматься!". Отец беспрекословен — так он сам думает. А Олегсей сдаётся, но совсем не так, как обычно: под покровом ночи, с окровавленной от розг спиной, берёт и убегает. Не может терпеть больше и смиряться, не хочет более видеть противных лиц и опостылевших слов унижающих слушать. Его нашли бы в родном городе, он точно знает. И на причале в порту потому ищет самый дальний корабль — чтобы точно ни один жандарм не достал, ни один докер за тонкую руку не вытащил. Пробирается на борт аккуратно, в трюме прячется тихонько — потом объяснится, потом отплатит, всё потом. Когда отплывут они от ненавистного, душного города далеко-далеко, вот тогда можно. Быть может, экипаж возьмёт его к себе. Он ведь умеет говорить и договариваться когда хочет. Будет паруса им штопать, иль еду вкусную с рыбы пойманной готовить, иль палубы драить — без разницы. Отплатит честной работой и, с ними плавая, вдохнёт наконец полной грудью свободы с привкусом солоноватым. Находят его до поразительного быстро. Снимает с него кто-то брезент, под которым Олегсей скрывался, и смотрит долго, пронзительно так. И странно заинтересованно, лукаво. Дьявол морской так посмотреть мог бы, но не честный моряк. Кто-то из команды окликивает — "Капитан!", и имя добавляет. Мужчину величают Антоном. Тот всё смотрит на него и смотрит, и с каждой секундой всё шире ухмылка его — до глаз златых оттенка сокровищ несметных добирается. А глаза те смотрят и без того хищно: оценивают парня перед ними сидящего, пожирают будто. Олегсей не чувствует — видит: чувствует мужчина себя превосходителем мирским, владыкой душ людских. Лишь секундою успевает понять, что не к добру это. Да только наверху, на палубе холодной и ветреной, когда сил отбиться не хватает, а руки одни, другие, третьи всё под одежду лезут, ремень кожаный расстёгивают да сапоги кирзовые стягивают, замечает он мимолётным взглядом: судно то под чёрным флагом, гордо на ветру развевающимся. Понимал Олегсей, что не жилец он боле. Но надежду маленькую, затравленную, в сокровенном местечке сохранил до самого конца, через все ужасные часы пронеся. И даже с доски глядя в водную бездну, бушующую и бездонную, не отказался от неё — напротив, лишь крепче к себе её он прижал. И сорочка его шёлковая разорвана, трепыхается на ветру. Волосы его растрёпаны, спутаны в конец — сестра ругалась всегда, мол у него после ночей со снами кошмарными узлы такие, что ни один моряк не развязал бы. Олегсей знает, кто сейчас мог бы их развязать — тот же, кто и завязывал. Тот же, чьи перчатки кожаные тела его не покидали. Тот же, кто сейчас с саблею стоит и доску обрубает. Тот же, кто золотом на прощанье смотрит гордо и победителем выходит. И тонет Олегсей долго. Часы, дни, недели на дно медленно опускается, пока рыбы хищные тело его несчастное обгладывают. Лёгкие уже через пять минут огнём заливаются, и вдох каждый следующий теперь всегда обжигающий. А подвесочка родная всё на шее его болтается — злостные руки и её сорвать пытались, да не смогли; рыбы да гады морские её глотали, но тут же выплёвывали. И так до самого конца она с ним и осталась, мягким огоньком средь мутной бездны. Но едва скелет его дна касается, как тепло странное вдруг окутывает одеялом неродным: — О бедное, осквернённое дитя...невинна душа твоя и упокоиться потому не может в могиле этой глубинной, — шепчет голос ему вкрадчиво, а парень отвечать не может — нечем. — Позволь же помочь тебе избавиться от горя своего и покой вечный заполучить. Известно то всем: беснуется море часто, когда с ветром договориться не может. Бескрайний горизонт волнуется тогда тысячью вихрей, а потоки ветряные бьют подобно громовым раскатам, свистят и ругаются. Антон глядит в подзорную трубу на самой корме стоя́, со стихиями по обыкновению заигрывая, и вдруг диву даётся — невдалеке от корабля их штиль. Гладь воды там ровная, ветерок спокойный, и тучи расходятся, место солнцу уступая. Приказывает он команде паруса расправить, да посильнее. Ловят они все воздушные потоки на хлопковые полотнища галеона своего, из лап шторма вырываются наконец. И вдруг пение слышно им под лучами солнечными становится. Но кому бы петь средь морских просторов дальних? Не успевает капитан с кормы спрыгнуть, видит: выплывает человек из-под днища их, из сути морской непостижимой выныривает и напевает себе что-то лёгкое да приятное, родное, под сердцем хранимое. Только Антон от края отойти хочет, как на месте останавливается, пением неземным очарованный. А на него паренёк им же в бездну месяцы назад скинутый смотрит. И красив он как в ту ночь: лицо округло и мило́, глаза подобны небесам ему не властным, одежда из лучших тканей скроена, изгибы юношеские плавно огибает. Тот руки свои бледные к нему тянет, глядит соблазняюще, и не может Антон ему противиться — полностью и без остатка отдаётся, до дна себя испить позволяет. Лишь когда тьма с краёв к сознанию подбирается, а грудная клетка болит непреодолимо из-за сердца вырванного, замечает капитан — камень подвески юноши несорванной таинственным светом изнутри сияет, затухая потихоньку, а глаза у него не небо совсем — мстительное дно морское. Мало ли, много ли лет проходит, а попадается морякам на пути галеон рассохшийся. Те добряки, заволновались — вдруг помочь нужно — поближе подплыли, забросили доску на палубу старую и взошли на борт обветшалый. Да только не нашли они ничего на нём, кроме флага чёрного на куски мелкие рваного, трупа чьего-то без сердца иссхошего, да подвески с камнем цвета океана, на солнце полуденном светившейся.