Последнее дело обречённой

Сентябрьское утро застилало один японский город тонким, почти незаметным покрывалом. Первые лучи солнца, робкие и холодные, цеплялись за шпили высоток, окрашивая стекла в жидкое золото. Воздух был свеж и прозрачен, пахнул ночной прохладой, кофе из только что открывшихся баров и далеким дымком от выхлопных газов пробуждающегося транспорта. Фонари еще горели, но их свет уже поблек, сдаваясь наступающему дню. Городской гул, негромкий и размеренный, походил на дыхание гигантского существа, которое медленно, нехотя, открывает глаза. Лучи солнца играли в каплях росы на капотах припаркованных машин, а владельцы маленьких кофеен, зевая, расставляли на террасах столики. Но здесь, в отделении полиции, время текло иначе. Оно застревало в промежутках между ночными протоколами и утренними отчетами, выцветая под безжалостным светом люминесцентных ламп. Они выбеливали лица, стирая тени и саму память о времени суток, создавая вечный, искусственный полдень. Длинные белые коридоры, выложенные кафельной плиткой, блестели под этим светом, словно лакированные. Воздух был резок и влажен от запаха хлора, смешанного с едкой пылью от принтерной краски, — уборщик лишь несколько минут назад стер следы вчерашнего дня, но казалось, будто он смыл лишь верхний слой, а под ним проступала сама суть этого места. Полицейский участок с утра — это место, где вчерашний кислый кофе смешивается с сегодняшними плохими новостями. За окном начиналась новая жизнь, а здесь, в стерильной тишине, всё еще витал призрак вчерашней ночи — криминальной, беспокойной и нескончаемой. Его дыханием были свежие листки, уже пришпиленные к доске объявлений. Новые списки пропавших. Десятки глаз смотрели с фотографий, и под каждым снимком безмолвно звучала одна и та же мольба: «Найти. В любом виде». Но в тишине коридора, в самом воздухе, висело невысказанное дополнение: «Желательно, конечно же, живыми». Одной ночи оказалось достаточно. Всего горсть часов, отделяющих закат от рассвета, — и город снова проснулся, ощутив на себе тяжесть новых жертв. Уже два месяца этот огромный, когда-то живой мегаполис, медленно сходит с ума от страха. Его терзает призрачная группа, имя и мотивы которой остаются за гранью понимания. Они возникают из теней, чтобы похищать, убивать и сеять панику, а затем растворяются в ночной тиши, не оставляя за собой ничего, кроме леденящего душу ощущения безнаказанности. Их преступления — это вспышки мгновенной, отточенной жестокости. Они действуют стремительно, под покровом темноты, и ни единого случайного взгляда, ни одного крика, запечатленного соседом. Даже всевидящее око городских камер бессильно — оно выхватывает лишь обрывки, жалкие фрагменты: размытый силуэт, последнее мгновение чьей-то обычной жизни, навсегда оборванной. В объектив на пару секунд мелькают лица тех, кого уже нет. Исчезают все. Молодые ребята, несущие домой пакеты из магазина или с лекций. Пожилые люди, вышедшие вечерком на неспешную прогулку, чтобы глотнуть свежего воздуха перед сном. Границ для них не существует. Есть только ночь и безмолвный ужас, который она приносит. Дверь в полицейский участок с тихим скрипом распахнулась, и в пропитанный усталостью воздух словно ворвалась струя свежего ветра. Её принёс с собой молодой офицер, на вид не старше двадцати шести. Его строгая форма была безупречна — ни единой морщинки, ни пылинки, а глубокий синий цвет пиджака отливал благородной лазурью. Классический набор — белая рубашка, чёрный галстук, синий китель с погонами — сидел на нём безукоризненно. Широкий белый кожаный ремень был туго затянут на идеально отглаженных брюках, подчёркивая собранность и почти спортивную подтянутость. С каждым его шагом, отмеряющим чёткий ритм невысоких каблуков по кафелю, колыхались волосы, собранные в низкий хвост. Но не тёмных, не мышиных, а самых что ни на есть настоящих — нежных, розовых, как лепесток пиона. Этот неожиданный акцент делал его образ одновременно строгим и поразительно живым. И пока его белые перчатки мягко сжимали планшет, на лице офицера играла приветливая, по-юношески открытая улыбка. Она казалась инородным телом в этой цитадели стресса и безысходности, но в то же время она была как луч солнца, внезапно пробившийся сквозь грозовые тучи, — и в её свете на мгновение рождалась надежда, что всё ещё может быть хорошо. Имя этого позитивного юноши — Акияма Мизуки. Со стороны он не выглядел человеком, меняющим правила игры, но именно в этом и заключалась его магия. Он не пытался затмить других, его сила была в тихом, почти незаметном воздействии. Один его вопрос о самочувствии, короткий разговор о погоде за окном или искренний, лишённый профессиональной усталости взгляд — и ледяная скорлупа официальщины давала трещину. Всего на мгновение он мог вытащить коллегу из трясины криминального кошмара на поверхность, к простому, человеческому «разговору по душам», напоминая, что за стенами участка всё ещё существует обычная жизнь. Пока он шёл по своему пути, длинные, вымытые до стерильного блеска коридоры начинали казаться чуть менее безликими. Из дальних кабинетов доносились приглушённые, уставшие голоса, которые разрывал резкий, как удар ножом, звонок телефона. Где-то в глубине здания с оглушительным лязгом хлопнула железная дверь, и её эхо — тяжёлое и безрадостное — прокатилось по коридору, словно камень, брошенный в глубокий бетонный колодец. Но даже этот звук не мог заглушить тот тихий свет, что Акияма Мизуки нёс в себе. Сегодняшний рабочий день, увы, не сулил прорыва в деле о пропавших. Очередные сутки, скорее всего, канут в лету, не принеся ни намёка на зацепку, ни крупицы надежды. Шаг за шагом, фигура Акиямы замерла у двери в одну из комнат. Из-за неё доносились приглушённые, уставшие, но знакомые голоса людей, обсуждавших что-то без особого энтузиазма. Тихий, почти вежливый стук в дверь — и звуки внутри комнаты резко оборвались. Дверь открылась, пропуская его внутрь. Первый же глоток воздуха оказался неожиданно свежим и лёгким. Взгляд сам потянулся к его источнику — к распахнутому настежь окну в конце комнаты. Сквозь него врывались щедрые потоки солнечного света, превращая летающие в воздухе пылинки в золотую партитуру. Лучи мягко ложились на пёструю коллекцию цветочных горшков на полках, заставляли глянцеветь деревянные поверхности шкафов, доверху набитых папками. В этих стеллажах хранилась тонна бумаг — целые жизни, свёрнутые в сухие строки протоколов: нераскрытые дела, закрытые архивы, жалобы и отчёты. Серая краска на стенах, местами потрескавшаяся и осыпавшаяся, под этим светом казалась не столько унылой, сколько… старой, уставшей, жаждущей обновления, как и всё здесь. — Доброе утро, Мизуки. Ты сегодня достаточно рано, — прозвучал нежный, подёрнутый дымкой усталости голос. Его источником была девушка за столом. Её голубые, как летнее небо, глаза были прикованы к фигуре вошедшего, медленно и оцениваю скользнув с ног до головы. Белоснежные, с лёгким серебристо-голубым отливом волосы были небрежно убраны за спину, но несколько непослушных прядей вырвались на свободу, мягко ниспадая на плечи и частично скрывая погоны мундира. Форма, с её строгими линиями и намёком на власть, выглядела чуждо на её хрупком, почти изящном теле. Акияма переступил порог кабинета начальницы — того самого кабинета, где сегодня должно было прозвучать важное объявление о пополнении в их команде. На душе было волнующе. — Да, решил прийти пораньше, дабы не пропустить важное событие, что ждёт нас сегодня~ — с искоркой веселья в голосе парировал Акияма, слегка потягиваясь и кладя свой планшет на ближайший стол. Он непринуждённо облокотился на него, поза была расслабленной. — Вижу, что сегодня кто-то мало спал, да, Йоисаки? — Всё дело в еженедельном отчёте и проблемах с некоторыми сотрудниками, что отказываются браться за дело об исчезновениях, — монотонно, без единой ноты эмоций, отозвался низкий и спокойный голос. Фраза принадлежала второй фигуре в комнате, присутствовавшей здесь ещё до прихода Мизуки. Её форма была его точной копией, вплоть до последней пуговицы и идентичных погон. Короткостриженные волосы темно-фиолетового цвета резко контрастировали со светлыми тонами кабинета. Голова неспешно повернулась в сторону юноши, и на него упал взгляд аметистовых глаз, холодных и ясных. Идеальная осанка и руки, убранные за спину в чёткой, почти церемониальной стойке, — всё в её облике кричало о выдержке и дисциплине. Так всегда выглядела Асахина Мафую — его коллега и, по совместительству, напарница. — Ничего страшного, так было и будет всегда, — без единой нотки сожаления или грусти констатировала Канаде, выпрямляя спину и отодвигая в сторону стопку бумаг. В этот момент стрелки настенных часов, с тихим щелчком совпав, указали ровно на восемь. Рабочий день для Мизуки и его напарницы начался официально. Начальница неспешно поднялась из-за стола и мягко подошла к большой пробковой доске, испещрённой фотографиями, заметками и связующими их красными нитями — последним пристанищем информации по делу об исчезновениях. Её невысокая фигура замерла перед лицами тех, кто пропал без вести, а возможно, уже давно мёртв. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Оба офицера, затаив дыхание, наблюдали за старшей по званию, не смея прервать ход её мыслей. Взгляд Канаде скользнул в угол комнаты, наглазник камеры холодно поблёскивал в свете ламп. Затем она медленно обернулась к своим подчинённым. — Так как уже долгое время от нас нет никаких значимых результатов, сверху решили прислать опытного детектива, — её голос был ровным и взвешенным, а глаза метались между офицерами и объективом камеры, будто выверяя каждое слово. — Он должен помочь в раскрытии дела об исчезновениях. Прибудет с минуты на минуту, так что прошу любить и жаловать нашу новую помощницу. — С нами теперь будет работать ещё и детектив? Звучит обнадёживающе! — почти сияя, воскликнул розововолосый парень, тут же повернувшись к Мафую, чьё лицо оставалось невозмутимым полотном. — Неужели тебя вообще не волнует, что нас теперь станет трое? Хоть какое-то разнообразие в эти серые будни! И, честно, удивительно, что вообще кто-то согласился ввязаться в это гиблое дело. — Более чем безразлично, — парировала Мафую, её аметистовый взгляд был холоден и статичен. — Как ни крути, это наша работа. Хочешь или нет — выполнять придётся. Никакой детектив не отменяет дисциплину. Лениться всё равно не позволительно. Время текло медленно, за стенами кабинета стоял привычный утренний гул. Помимо дела об исчезновениях, изматывающего нервы всему отделу, существовала и другая, не менее важная рутина — десятки происшествий, требовавших внимания по мере их тяжести. Из коридора доносились отрывистые приветствия, пожелания доброго утра, сменяемые торопливыми шагами. Но здесь, в кабинете Канаде, царила тишина, которую не решались нарушить, — каждый был погружён в свои мысли, от острых до безнадёжно спокойных. Эту тишину разрезал чёткий, но негромкий стук в дверь. Он оборвался так же внезапно, как и начался: незнакомец за порогом замер в ожидании. — Войдите, — голос Йоисаки прозвучал собранно и даже с лёгким намёком на оживление. Дверь отворилась беззвучно, пропуская внутрь незнакомую фигуру. Вошедшая, неглубоко склонив голову в почтительном поклоне, тут же заставила офицеров подняться с мест для ответного приветствия. Это была девушка, почти такого же роста, как Канаде. Выпрямившись, она невзначай встряхнула головой, смахивая с лица непослушные пряди коротких каштановых волос. На ней была самая обычная уличная одежда — просторная толстовка, удобные штаны и кроссовки, сделавшие её шаги бесшумными. Именно поэтому её приближение и осталось незамеченным. — Доброе утро. Мизуки, Мафую, позвольте представить вам того, кто отныне будет работать с вами плечом к плечу, — Канаде жестом указала на новоприбывшую. — Это Шинономе Эна. Опытный детектив, на чьём счету не одно раскрытое дело. С сегодняшнего дня вы втроём будете изучать все зацепки по нашим исчезновениям. — Надеюсь, нашими общими усилиями мы сможем положить конец этой череде исчезновений, — её голос был ровным, а улыбка — тёплой и искренней, обращённой к новым коллегам, с которыми ей предстояло пройти через многое.