Амнезия

— Что ж… — после долгой паузы произнёс Сергей, почесав затылок и тяжело вздохнув. Голос его звучал хрипло, словно от долгого молчания или сдерживаемого стыда. Он стоял у стены, не решаясь приблизиться, — взгляд метался то к полу, то на Женю, то обратно, как у человека, который впервые осознал, что натворил. — Я знатно охренел, — добавил он наконец, с нервным смешком, больше похожим на выдох боли, чем на смех. — Ну ты бы видел, как это со стороны выглядело… чёрт, я думал, ты нас всех прикончишь. Женя стоял напротив, неподвижный, как будто устал от самого существования. Взгляд его был тусклым, но в нём не было злобы — только какая-то бездонная усталость, словно он слишком давно понял, что прощение — не редкость, а привычная необходимость для выживших. — Понимаю, — тихо сказал он. Голос едва слышен, будто сквозь холод. — Ты испугался. Я… сам бы испугался. Он опустил глаза на свои руки, бледные, с грязью под ногтями, словно всё ещё не до конца выбрался из земли. — Но я не хотел… чтобы всё так вышло. Сергей молчал. На лице его отражалось странное смешение — вина, облегчение, растерянность. Он провёл ладонью по лицу, задержал дыхание, потом тихо выдохнул и, словно заставляя себя, сказал: — Это… — он сглотнул. — Прости, что побил. Не стоило так. Слова прозвучали неловко, будто вырвались случайно, неуклюже, но честно. Он опустил глаза, будто стыдясь самого факта, что умеет извиняться. Женя поднял взгляд. — Ты сделал то, что считал правильным. — Да ну нахрен, — буркнул Сергей, усмехнувшись через тяжёлое дыхание. — Если бы я каждый раз делал “правильное”, уже давно бы в землю лёг. Или кого-то туда отправил. Он на мгновение замолчал, посмотрел на Женю снова. — Ты, главное… держись, ладно? Я… попробую не буянить. Но если у тебя опять там… эта хрень с дырой, ты мне хоть заранее скажи, чтоб я подальше отошёл. Евгений чуть улыбнулся — едва заметно, но в его лице впервые появилась какая-то тёплая, живая искра. — Хорошо. Предупрежу. — Вот и славно. — Сергей кивнул, будто ставя точку. — А то мне с похмелья и так хреново, ещё и мистика эта… Он махнул рукой, неловко, как человек, не умеющий выражать доброту словами. Но в его взгляде, наконец, не было страха — лишь осторожное признание: тот, кого он недавно считал чудовищем, был просто человеком, которому не повезло вернуться. — Everything will be fine, my friend! — радостно заявил Дэниэль, будто пытаясь разрядить обстановку, и добавил с воодушевлением: — As my relatives say — ცხვირი არ დაკიდოთ! Сергей, который уже успел немного успокоиться, поднял брови и моргнул пару раз. — Чё? — выдохнул он недоверчиво. — Женёк, ты понял? Это английский был? Женя, стоявший чуть поодаль, нахмурился, как будто пытался извлечь хоть какое-то знакомое слово из этой звуковой абракадабры. — Нет... — тихо ответил он. — Другой. — Другой? — переспросил Сергей и оглянулся на иностранца, который, довольный собой, стоял с гордой улыбкой, словно произнёс нечто глубокомысленное. На секунду повисла тишина. Даже старые доски под ногами, казалось, приумолкли, ожидая, чем всё это закончится. Сергей почесал затылок, хмыкнул и, щурясь, произнёс: — Спроси у него, чё за язык? Женя повернулся к Дэниэлю, всё ещё слегка дрожа, но в голосе его прозвучала осторожная вежливость: — Uh... what... what language is that? Иностранец расплылся в широкой улыбке, словно только и ждал этого вопроса. — Georgian! — с гордостью произнёс он, с особым акцентом на каждом слоге, будто это само по себе уже должно было объяснить смысл сказанного. Сергей, выслушав, нахмурился ещё сильнее. — Грузинский, что ли? — переспросил он у Жени, и тот молча кивнул. — А... ну тогда ладно. А то я уж думал — сглаз какой шепчет, чтоб мы все в дыру твою полетели, — пробормотал Сергей и нервно засмеялся, хлопнув себя по колену. Дэниэль, не совсем поняв, почему все на него так странно смотрят, просто добавил с тем же воодушевлением: — It means... don’t hang your nose down! — Не вешай нос, что ли? — переспросил Сергей и усмехнулся. — Ну ты, конечно, философ, блин. Мы тут с трупом разговариваем, а ты — "не вешай нос". Женя позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. А Дэниэль, довольный, что его наконец поняли, лишь радостно кивнул и, не понимая сарказма, добавил: — Yes! Positive thinking! — Ага, — хмыкнул Сергей, — позитивное мышление, мать его. Ладно, живём. Пока живём. После короткой, почти неловкой паузы, нарушаемой лишь редким потрескиванием дерева в стенах и приглушённым жужжанием мух где-то под потолком, Сергей тяжело выдохнул и, не поднимая глаз, произнёс: — И всё же я не понял, — сказал он, почесав затылок, будто надеялся выцарапать оттуда логику происходящего, — если ты замёрз до смерти, то откуда, мать твою, дыра в животе? Женя сидел на полу, облокотившись на стену, и выглядел так, будто слова доходили до него сквозь толщу воды. Он поднял взгляд — усталый, поблекший, но уже не безразличный. — Думаю... после вскрытия, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — В морге. Когда хотели понять, отчего умер. А потом... просто не закрыли. Эти слова повисли в воздухе, как зимний пар. Сергей медленно перевёл взгляд на Дэниэля, который стоял в стороне, скрестив руки, и явно пытался хоть как-то осознать сказанное. — It sounds... пиздец, — наконец выдохнул он, нахмурившись, но с тем характерным акцентом, из-за которого слово вышло скорее как «пи-здец», с неуверенным ударением. Сергей не выдержал — фыркнул, потом засмеялся. Смех был нервный, с хрипотцой, но живой. — Тот ещё пиздец, май френд! — воскликнул он, хлопнув ладонью по колену. Иностранцу явно показалось, что это какой-то тост. Он улыбнулся, широко, с какой-то наивной гордостью, и поднял вверх большой палец. — Yes! Big... pizdets! — Да уж, — протянул Сергей, утирая выступившие от смеха слёзы. — Ты, Женёк, буквально ходячий медицинский казус. А мы с ним, — он кивнул на Дэниэля, — ещё и международный клуб экспертов по пиздецам основали. Женя, хоть и выглядел измождённым, чуть заметно улыбнулся. Эта улыбка вышла слабой, кривоватой, но в ней было нечто человеческое — почти тёплое, что особенно странно звучало из уст мертвеца. — Главное, чтоб без новых вскрытий, — пробормотал Сергей и, всё ещё усмехаясь, добавил: — А то я больше ни одной дыры не вынесу — ни морально, ни физически. Дэниэль не понял, но засмеялся в такт остальным, кивая, будто всё понял правильно. А в комнате, где ещё недавно витала тревога, впервые за долгое время запахло чем-то почти живым — смесью глупого юмора, усталости и странного облегчения. — Но врать не буду, — Женёк провёл пальцами по щеке, чуть пошевелил челюстью и болезненно поморщился. — Челюсть у меня ещё болит. Сергей, стоявший напротив, скрестил руки на груди и сделал вид, будто внимательно осматривает свои ногти — хотя, судя по взгляду, явно избегал прямого контакта с глазами собеседника. — Ну извини, Женёк. Я вообще человек неконфликтный... — сказал он таким тоном, будто пытался убедить не только Женю, но и самого себя, и даже стены, которые, кажется, уже устали от их разговоров. Женя поднял на него взгляд, в котором впервые за всё время проступило что-то живое — смесь недоверия, сарказма и тихого ужаса перед человеческой логикой. — Ты? — переспросил он, с таким искренним удивлением, что Дэниэль, стоявший рядом и наблюдавший за ними, не удержался от смешка, прикрыв рот рукой. — А шо, я? — Сергей даже обиделся. — Я ж не из злобы! Просто… ситуация вышла из-под контроля. Ты с дырой, я с кулаками, нервы, алкоголь… всё это — как химическая реакция. — Да уж, реакция, — пробормотал Женя, потирая подбородок. — В следующий раз только, если можно, без физики. А то у меня уже весь организм против экспериментов. Сергей усмехнулся, почесал затылок и пробурчал: — Ну ладно тебе, зато теперь у нас дружба закалённая. Через боль, пиздец и пепел, как говорится. Дэниэль хлопнул в ладоши, будто понял смысл и поддерживает. — Yes! Friendship through... pizdets! — воскликнул он, гордо вытягивая руку в сторону, словно объявлял лозунг на митинге. Сергей прыснул от смеха: — Во, правильно говорит! Настоящий философ, хоть и с акцентом. Женя не выдержал, хмыкнул, но тут же зашипел от боли — челюсть снова дала о себе знать. — Ну вот, видишь, — сказал он, делая паузу между словами, — ваш "философ" мне теперь напоминанием о вашем воспитательном процессе служит. — А я говорил — без криков! — попытался оправдаться Сергей, но глаза выдали его: да, кричал, да, махал руками, да, дал в морду. — Надо было табличку повесить, — не выдержал Женя, — "Осторожно: неконфликтный". — А я бы под табличкой бутылку поставил, чтоб символично, — парировал Сергей. — И всё, конфликт исчерпан. Дэниэль же смотрел на них обоих с тем выражением, с каким ребёнок смотрит на двух старших, что ругаются, но потом вместе смеются, и тихо добавил, едва уловимо: — Good... necоnфлит friends. После этого все трое на секунду замолчали — а потом рассмеялись. Громко, искренне, так, что даже старая дверь кладовки дрогнула от звука. И впервые за весь этот кошмарный, абсурдный вечер смех звучал не как способ скрыть страх, а как то, что он есть — маленькое, упрямое доказательство того, что они ещё живы. Ну… почти все. — А вообще, если так посмотреть, дыра твоя полезная! — внезапно выдал Сергей, с таким видом, будто открыл медицинское открытие века. Женя, сидевший у стола, только закатил глаза. Он уже знал: если Сергей начинает фразу с «а вообще», дальше обязательно будет что-то, что заставит либо смеяться, либо задуматься о целесообразности собственного воскресения. — Ну началось... — протянул он устало, потирая виски, словно готовился к лекции по сумасшествию. — Да погоди ты! — Сергей всплеснул руками, выронив при этом сигарету, которую так уверенно держал, — вот представь ситуацию. Заходит к нам, скажем, очередной ебанутый гость. Ну, такой, с глазами как у дохлой рыбы, весь на понтах, хочет нас сожрать или ещё чего похуже. Мы такие — в шоке, паника, спасайся кто может. А ты… Он сделал эффектную паузу, нагнулся вперёд, словно режиссёр перед кульминацией сцены: — Ты раскрываешь пузо! Женя чуть не подавился воздухом. — Прошу прощения, что делаю? — Раскрываешь пузо! Ну эту твою дыру, ага! И всё! — Сергей картинно хлопнул в ладони. — Говнюка как не бывало! Всосало его туда с концами, как в бездну, как в пылесос, как в налоговую! Дэниэль, сидевший рядом и переводивший в голове каждое второе слово, понял только «пузо», «говнюк» и «пылесос». Но по интонации всё уловил. — He means your... belly is... weapon? — уточнил он осторожно, покосившись на Женю. — Во! Точно! — обрадовался Сергей. — Weapon of mass destruction, как говорится. Только не массового, а точечного. Чисто — бац! — и всё, от врага тапки остались. Женя уставился на него с выражением человека, который пытается понять, шутят ли над ним, или только что предложили новую профессию. — Ты серьёзно сейчас предлагаешь мне спасать вас... пузом? — А что? — не моргнув, ответил Сергей. — У каждого свои таланты! У Дэниэля — языки, у меня — логика и руки, у тебя — чёрная дыра. Командная работа, Женёк! — Ага, а потом вы меня на поводке поведёте: “Женя, фас!” — и я, значит, пузом монстров отпугиваю, пока вы курите? — Ну... в теории звучит заманчиво, — Сергей потёр подбородок, делая вид, что обдумывает идею всерьёз. — Можно даже шоу открыть: “Живи с дырой — не скучай!” Дэниэль не выдержал и прыснул со смеху, закрывая лицо ладонями. — It’s... comedy! Very dark, but comedy! — Вот видишь! Даже иностранец оценил! — Сергей гордо ткнул в него пальцем. — У нас талант! Мы, Женёк, с тобой не пара бомжей, а дуэт! Ты — дырявый мрак, я — свет в конце тоннеля. Баланс, мать его! Женя прикрыл глаза, с трудом сдерживая смех, и устало сказал: — Сергей, если ты ещё раз произнесёшь “пузо” и “оружие” в одном предложении, я тебя лично засуну в свою дыру. — Ну вот, уже шутит, оживает парень! — довольно сказал Сергей и налил себе водки. — Жизнь налаживается, Женёк. Главное — чтобы твоя дырка не обиделась. Она теперь часть коллектива. И все трое, даже Женя, не выдержали — рассмеялись. Смех звучал долго, с надрывом, как у людей, которым уже давно пора спать, но жизнь всё никак не перестаёт быть фарсом. — Ты знаешь, насколько это звучит неприлично? — наконец выдал Женя, подняв взгляд из-под бровей так, будто собирался отправить Сергея на принудительные курсы приличий. Сергей, конечно, даже не моргнул. Он сидел, раскинувшись в кресле, с сигаретой в уголке рта и видом философа, который только что придумал новый закон мироздания. — А что неприличного-то? — спросил он искренне, будто не понимал, о чём вообще речь. — Я, между прочим, говорю чисто с научной точки зрения. — С научной? — Женя прищурился. — Ты только что назвал мою дыру “оружием массового поражения”. Это не наука, это психиатрия. — Да ладно тебе, не злись. У всех свои сильные стороны! У кого-то интеллект, у кого-то — юмор, а у тебя вот... вакуум в животе. Это, между прочим, редкость. Может, тебе даже медаль дадут — “За вклад в альтернативную физику”! — Иди к чёрту. — Ну, если конкретно, то в твой чёрт-пузо я не пойду. Не хочу раствориться, — с самым серьёзным видом парировал Сергей и затянулся, будто этим аргументом поставил жирную точку в споре. Дэниэль, сидевший рядом, слушал, как теннисный матч — поворачивая голову то на одного, то на другого. В какой-то момент он поднял палец, будто учитель на уроке: — Wait... You talking about... belly weapon again? — Вот! Даже он понял! — воскликнул Сергей, хлопнув по колену. — Бэлли вэпон! Красиво же звучит! Почти как песня. Можно даже гимн написать: “Моё пузо — мой щит”! Женя закатил глаза. — Ты хоть слышишь себя? Это ужасно звучит. — А по-моему, прикольно. Коротко, запоминается. Если бы ты был супергероем, тебя бы звали... ну, не знаю... “Чёрная Дыра-Мэн”! — Замолчи, пожалуйста, пока я не начал тебя душить собственным шарфом. — О, агрессия пошла! Значит, оттаиваешь! — довольный, как кот после миски сметаны, Сергей хлопнул его по плечу. — Так и лечат душевные травмы — юмором и водкой! Дэниэль, всё ещё не до конца понимая, но явно наслаждаясь тональностью, радостно вставил: — Yes! Humor and vodka! Very Russian therapy! Сергей гордо указал на него сигаретой: — Вот! Видишь, Женёк, даже иностранец понял, как это работает! А ты “неприлично, неприлично”... Мы, между прочим, международную дружбу строим! Женя устало потер переносицу, но уголки его губ дрогнули — смех рвался наружу, хоть он и пытался держаться. — Международную дружбу на тему моей дыры? Отлично, Сергей. Так и войдём в историю. — Ну а что! Запомнят! Лучше, чем “парень в пальто, который молчал и мерз”. Теперь ты — “тот, у кого своё измерение под рёбрами”. Прогресс! — Да уж... Если б мне кто-нибудь сказал, что после смерти меня будут обсуждать как ходячую дыру... Сергей поднял стакан, как тост: — Так выпьем же, Женёк, за то, чтобы твоя дыра служила добру! Женя сдавленно засмеялся, Дэниэль радостно повторил: — To the hole! — Вот! Видишь? Международный успех! — довольно сказал Сергей. — А ты говорил — неприлично. Это ж искусство дипломатии! И все трое рассмеялись — так искренне, что даже стены, кажется, на миг перестали быть такими холодными. — Какой кошмар, — усмехнулся Евгений, будто произносил не слова, а выдыхал сарказм с ароматом безысходности. Он сказал это с той особой интонацией, в которой равномерно смешались усталость, насмешка и лёгкое «ну конечно, как же иначе». Казалось, что если бы мир прямо сейчас обрушился на него целиком, он бы лишь слегка пожал плечами и добавил: «А я ведь предупреждал». Сергей, сидевший напротив, оживлённо махнул рукой, словно отгоняя этот мрачный настрой, как назойливую муху: — Да ладно тебе, Жень, не кошмар, а приключение! — Приключение? — Евгений чуть приподнял бровь. — Если считать приключением то, что мой живот официально можно сдавать в аренду под склад… то да, пожалуй, весело. Сергей прыснул, закашлялся от смеха и вытер глаза. — Вот за это я тебя и люблю, братец! Ты даже о собственной дыре шутишь, как о налоговой декларации! — Я просто реалист, — лениво протянул Евгений, усмехаясь краешком губ. — Если жизнь превратилась в фарс, остаётся только смеяться. Или сойти с ума. Иногда я путаю эти два состояния. Дэниэль, наблюдавший за ними, моргнул с видом человека, которому срочно нужен словарь. — What is… кошмар? — осторожно спросил он, пытаясь повторить слово. Сергей оживился, хлопнул ладонью по столу. — О, это хорошее слово! Кошмар — это когда просыпаешься и понимаешь, что твой сосед — ходячий холодильник с дырой! Евгений устало закатил глаза. — А твой сосед, между прочим, ещё и разговаривает с философией мертвеца. — Тем более! Эксклюзивный опыт! Я, знаешь ли, всегда мечтал о необычных соседях. — Поздравляю, мечта сбылась, — сказал Евгений, облокотившись на стол и уставившись в кружку, в которой отражался тусклый свет лампы. — Жаль только, что исполнение этой мечты тянет на триллер с элементами идиотизма. — Так это же наш стиль! — торжественно возразил Сергей. — “Кошмар, но с душой”. Я бы так и назвал книгу про нас. — Смешно, конечно, но это не книга, это цирк, — сказал Евгений, но губы всё равно предательски дрогнули. Дэниэль, наконец, понял суть — и довольно кивнул: — Ah! Koshmar — it means… crazy life with friends! Сергей громко рассмеялся и, хлопнув его по плечу, сказал: — Вот именно! Учись, Женёк, человек из-за границы понял раньше тебя, что кошмар — это не беда, это стиль жизни! Евгений закрыл лицо ладонью и, всё ещё улыбаясь, тихо пробормотал: — Какой кошмар… И на этот раз в его голосе звучало уже не раздражение, а тёплое, почти домашнее отчаяние — то самое, когда тебе остаётся только смеяться, потому что, чёрт возьми, вокруг действительно кошмар, но, похоже, именно в нём тебе и живётся лучше всего. — К слову, — начал Сергей, откинувшись на спинку стула с видом человека, который сейчас скажет что-то исключительно умное, — давай закроем эту интимную тему с твоей дыркой. Евгений вскинул взгляд, медленно приподнял бровь и вкрадчиво уточнил: — Так всё-таки ты признаёшь, что всё ранее сказанное было неприличным? — Я... — Сергей замялся, почесал затылок, потом сделал вид, будто не услышал. — Так вот! Я так и не понял, мой иностранный друг, — он резко повернулся к Дэниэлю, — вот ты ехал в Грузию. Как ты, мать твою, здесь оказался? Дэниэль моргнул, как человек, которого внезапно вызвали на экзамен по предмету, о существовании которого он узнал только что. — Ehm... — он протянул, глядя то на Сергея, то на Евгения. — Long story… plane, bus, little walking... and… — он запнулся, махнул рукой и добавил с торжественным видом: — magic! Сергей фыркнул. — Магия, значит? Ну да, логично. Все дороги ведут не в Рим, а к нам в жопу мира. Евгений хмыкнул, спрятав усмешку в воротнике пальто. — Он, наверное, просто следовал за приключениями. А приключения, как известно, находят идиотов. — Так, стоп, это сейчас был наезд на кого конкретно? — возмутился Сергей. — На всех присутствующих, включая тебя, — спокойно ответил Евгений, и в его голосе прозвучала мягкая усмешка. Дэниэль между тем оживился и начал объяснять, размахивая руками: — I travel, yes? Then snow, many people shouting, then — boom! — new place! Сергей покачал головой, широко улыбаясь. — Ага, классика! Проснулся — уже не там, где заснул. Знакомо. Обычно после пятницы происходит. — Сергей, ты невыносим, — тихо сказал Евгений, но уголки его губ заметно дрогнули. — Не выносим — это ты, Женёк, когда начинаешь свои философские спичи про холод и смерть. Вот Дэниэль — человек простой! Сел в самолёт, вылез в аду. Комфортная пересадка! — In hell? — переспросил Дэниэль с серьёзным лицом. — Oh! No, no, this place… kinda nice. Warm. Сергей прыснул со смеху. — Вот видишь, Женёк, даже человек из другой страны говорит, что у нас “кайнда найс”. А ты ноешь! — Конечно, “найс”, когда у тебя все органы целые, — буркнул Евгений, скрестив руки. Сергей театрально закатил глаза: — И опять про дырку! Я же говорил — закрыли тему! Закрыли, понял? — Ты первый начал, — невозмутимо заметил Евгений. — Я дипломатично завершал, а ты драматично продолжаешь! Дэниэль между тем задумчиво посмотрел на обоих, потом тихо добавил: — Maybe... you both need psychologist. — Нет, брат, — сказал Сергей, хохоча, — психолог не справится. Тут нужна бригада экзорцистов, святой крест и ведро водки. Евгений тихо усмехнулся и покачал головой. — Я хоть и не до конца свою память вернул, — произнёс Евгений, медленно покачивая головой, — но уверен, что при жизни столько доёбов в своей жизни не слышал. Сергей тут же фыркнул, будто ждал этого повода, и откинулся на спинку стула, сложив руки за головой: — Зато я панков столько в жизни видал, что могу кандидатскую защитить. Он хитро прищурился, усмехнувшись. — Иначе как я сразу определил, кто ты? В наши девяностые, брат, их размножилось в хуевом туче количестве. Да чё уж врать — знакомых хватало. — Даже так? — с лёгким интересом переспросил Евгений, приподняв бровь. Иностранец, сидевший напротив, моргал с видом телевизора без антенны: то на одного смотрел, то на другого, не улавливая сути разговора, но искренне стараясь. — What’s going on? Who’s… punk? — неуверенно вставил он. — Сиди, Дэнни, это местный исторический экскурс, — махнул рукой Сергей, обретя вдохновение. — Значит, слушай. У меня один знакомый был, Пакет звали. Почему Пакет? Потому что однажды в приступе протеста натянул мусорный мешок на голову и кричал на площади “Свобода!” — пока его не повязали. Говорят, до сих пор где-то по подвалам читает манифесты. Евгений уже не сдерживал улыбку. — И это только один? — Да ты шо! — оживился Сергей, загибая пальцы. — Был ещё Жёлудь — играл на гитаре, пока не сломал струны и не решил, что судьба велит ему протестовать против музыки. С тех пор молчал, как Будда, лет пять. Евгений рассмеялся — хрипло, как человек, которому давно не доводилось смеяться по-человечески. — И как, помог протест? — Помог! Теперь работает сторожем на складе и всем говорит, что это перформанс! — торжественно объявил Сергей. — А ещё был Гвоздь — ходил с кастрюлей на голове, утверждал, что это “антибуржуазный шлем”. И Воробей — писал лозунги на стенах, но из-за дислексии вместо “Свобода” постоянно выходило “Сводоба”. — Гениально, — кивнул Евгений, чуть усмехнувшись. — Настоящие революционеры духа. — Естественно! — с гордостью продолжал Сергей. — А я-то всегда был далёк от этого! Не бегал, не красил волосы, не ломал витрины. Я стишки писал, понимаешь? Интеллигенция, культурная прослойка! — И какие же стишки писал, писатель? — Евгений с трудом удерживал смешок. — Ну а чё! Знаешь, какая у меня кличка была? — Сергей вытянулся, как будто сейчас собирался объявить Нобелевскую речь. — Есенин! Евгений не выдержал и прыснул со смеху. — Есенин?! Это ты про того, что в пьяном угаре писал стихи и бил посуду? Вижу, совпадение не случайное. — Э, не надо тут! — возмутился Сергей, но уже с улыбкой. — Я, между прочим, тоже стихи с чувством писал. Один, правда, помню: “Пива кружка, ночь темна, жизнь говно — но я умна!” Евгений закрыл лицо ладонью, качая головой. — Господи, я умер зря. А Дэниэль, всё это время следивший за их перепалкой, наконец радостно воскликнул: — Ah! You poet! Like Shakespeare! Сергей расправил плечи и важно кивнул: — А я, кстати, даже не спросил, — протянул Сергей, хитро щурясь и потягивая из бутылки, будто собирался задать вопрос века. — А какая у тебя кличка была, а, Женёк? Евгений, который в этот момент задумчиво крутил в руках пустую кружку, поднял взгляд и пожал плечами. — Да вроде как просто Женьком называли. — Хер там! — мгновенно отрезал Сергей, даже рукой хлопнул по столу. — Ты думаешь, я в это поверю? Не бывает, чтоб панк без клички был! Это как дворник без метлы, или гаишник без взятки! Давай, напрягай мозги, вспоминай! Евгений усмехнулся, откинулся на спинку стула. — Ну, не знаю... может, просто не было. — Не было, ага! — не унимался Сергей, уже заведённый, словно двигатель старой “Волги”. — Ты посмотри на себя: волосы — как будто гнездо голубя, шарф зелёный, пальто зимнее в жару, взгляд, будто ты одновременно философ и труп. У таких людей обязательно есть кличка. Может, тебя “Мороз” звали? Или “Сосулька”? Евгений фыркнул, почти рассмеявшись. — Сосулька?.. Серьёзно? — Ну а чё! Смотри, логика есть: синий, холодный, хрупкий, и если нагреть — растает! — Сергей уже ржал, стуча кулаком по столу. — Или, может, “Покойник”? Это даже звучит дерзко! Прямо дух протеста! “На сцене — Покойник! И песня “Гроб моих мечтаний”! — Ты больной, что ли, Сергей… — сквозь смех пробормотал Евгений, но уголки губ его предательски дрожали. — А может, тебя “Холодец” звали? — не сдавался Сергей. — Ты ж весь дрожишь, как он! Только ложкой не бери! Дэниэль, который до этого сидел, моргая и пытаясь понять хоть слово, вдруг спросил с самым серьёзным видом: — What is “Kholodets”? Some kind of punk nickname? — Это блюдо, Дэнни! — торжественно пояснил Сергей. — Русская кухня. Типа желе из мертвого мяса. Прямо символично, если вдуматься! Евгений тяжело вздохнул и покачал головой: — Ну охренеть теперь. Я был панком, а вы сделали из меня обед. — Не обед, а легенду! — возразил Сергей, хихикая. — Представь себе сцену: дым, толпа, все кричат “Холодееееец!”, а ты выходишь, берёшь микрофон и орёшь — “Я не застыл, я жив!” Евгений закрыл лицо ладонью, едва сдерживая смех. — Сергей… я тебя умоляю… остановись, пока не предложил “Сельдь под шубой” как мой сценический образ. — Поздно! — довольно сказал тот. — “Холодец и Сельдь под шубой” — отличное имя для дуэта! А Дэнни пусть будет “Оливье”! Интернационально звучит! Дэниэль, не понимая, что именно ему присвоили, радостно кивнул: — Yes! I like that! Olivier! Sounds… elegant! Евгений посмотрел на Сергея долгим, вымученным взглядом, будто взвешивая все свои жизненные ошибки. — Я умер, воскрес… чтобы стать частью закусочного трио. Прекрасно. Сергей, не выдержав, залился смехом. — Зато теперь точно не забудем, кто ты, Женёк. Легендарный панк “Холодец”! — Ну хоть не “Сосулька”, и на том спасибо, — буркнул Евгений и, глядя на весёлую рожу Сергея, сам не удержался — тихо, но по-настоящему рассмеялся. И в ту минуту даже Дэниэль, хоть и не понимал ни слова, тоже улыбался — потому что смех был живым, заразительным и таким редким в их мрачной, странной компании. Дэниэль тем временем тихо напевал себе что-то под нос, то ли гимн своей страны, то ли пьяную версию «Калинки». И вот, наконец, Евгений моргнул, словно проснулся от глубокого сна, и протянул: — Погоди… Кажется, я вспомнил. Сергей мгновенно оживился, подался вперёд. — Ну! Не томи, давай, выкладывай! — Кличку… — произнёс Евгений, чуть нахмурившись, будто сам себе не верил. — Меня, кажется, звали… «Метель». На секунду повисла тишина. Даже Дэниэль перестал петь и изумлённо посмотрел. Сергей моргнул. Потом ещё раз. Потом расхохотался. — “Метель”?! Да ты из сказки, что ли? Сейчас бы ко мне в дом ввалился “Снегурочкин кореш” в пальто и заявил, что он панк Метель! — Да иди ты, — фыркнул Евгений, но уголки его губ дрогнули. — Просто… я, наверное, всегда был бледный. И, ну… с холодом ассоциировался. — С холодом — не спорю! — подхватил Сергей, утирая слёзы от смеха. — Я б даже сказал, не “Метель”, а “Минус тридцать на похмелье”! Представляю: “А сейчас, дамы и господа, выходит наш следующий исполнитель — Панк Метель, и его бессмертный хит ‘Обморозь себе душу!’” Дэниэль, не понимая ни слова, но ощущая атмосферу, хлопнул ладонями и радостно повторил с акцентом: — “Meetel! Meetel!” Very… cool name! Cool! Like snowstorm! — Вот, видишь, — усмехнулся Евгений. — Даже иностранцам нравится. — Конечно нравится! — Сергей всё ещё не мог успокоиться. — Это ж почти супергеройская кличка! Осталось только плащ заменить на шубу и лозунг придумать: “Я Метель — и я заморожу вашу ипотеку!” — Очень смешно, — протянул Евгений, но на лице уже мелькнула настоящая улыбка. — Ладно, хоть не “Холодец”, как ты до этого предлагал. — Э-э, не зарекайся, — Сергей хитро прищурился. — Смотря как себя поведёшь. Захочешь снова спрятаться в кладовке — станешь “Метелью”, а как напьёшься и полезешь философствовать — опять “Холодец”! — Договорились, — сказал Евгений, поднимая кружку, в которой остались жалкие остатки воды. — За многострадальную память. И за моё возвращённое имя, каким бы нелепым оно ни было. — За “Метеля”! — торжественно поднял бутылку Сергей. — Пусть кружит, но не заметает! — For Meetel! — радостно добавил Дэниэль, и, кажется, в этот момент он решил, что это какой-то старый русский тост. И все трое выпили — кто воду, кто водку, кто просто воздух — но смех был общий. И пусть «Метель» звучало смешно — но это было его. Его прошлое. Его холод. Его жизнь. По радио лениво тянулась какая-то странная, приторно-спокойная мелодия. Сквозь потрескивания и фон от старых динамиков звучали мягкие клавиши и нежный женский голос, как будто кто-то очень старался убедить слушателей, что мир всё ещё нормален, люди живут, дети спят, а завтра непременно взойдёт солнце. Но в комнате сидели трое, и нормальности в них не было ни на грамм: один — с дырой в животе и глазами, как у кошки; второй — с лицом, которое будто месяц подряд прикладывали к бутылке; третий — иностранец, чьи познания в русском языке ограничивались словом «пиздец» и выражением «всё будет пиздец». Сергей поднял голову, нахмурился и вслушался. — Это чё, блядь, за передача? — наконец спросил он, обводя взглядом комнату, словно музыка могла материализоваться из-за дивана. — «Спокойной ночи, малыши» решили вернуть, что ли? Евгений, сидевший в пальто даже сейчас, чуть усмехнулся: — С таким настроением только «Спокойной ночи, алкаши» подошло бы. Сергей хмыкнул, налил себе ещё — из той самой бутылки, что каким-то чудом пережила три тоста подряд. — Да тут не то что малыши, — пробормотал он, отхлебнув. — Тут взрослый мужик уснёт, если дольше слушать. Такое ощущение, будто кто-то решил за нас всю тревогу приглушить, чтоб мы спокойненько спятили. Дэниэль, сидевший на краю стола, качал головой под музыку, не понимая, о чём идёт речь, и блаженно улыбался. — Very nice, very relax, — сказал он с акцентом. — Like… hospital music before die. — Вот, — Сергей кивнул на него, — иностранец понял! Музыка перед смертью! Он ткнул пальцем в радио. — Ща голос зазвучит: «Дети, сегодня у нас в гостях Мишутка, он расскажет, как не бояться трупных пятен». Евгений чуть-чуть усмехнулся, выдыхая сигаретный дым. — А потом появится Крош с фразой: «А теперь поговорим о посмертном опыте»? — Точно! — подхватил Сергей. — И напоследок заставка: «Спокойной ночи, малыши… если вы ещё живы». Дэниэль засмеялся, хотя понял только половину слов, но заразительно, по-детски. Он показал пальцем на радио: — I like! Very… creepy-cute! Музыка всё играла, ровная, сладкая, будто действительно пыталась уговорить мир успокоиться и лечь спать, несмотря ни на грязь под ногтями, ни на трупы в воспоминаниях, ни на дырку, зияющую под пальто. Сергей зевнул, криво улыбнулся и откинулся на спинку стула. — Вот так всегда, — сказал он, глядя в потолок. — Стоит только включить радио — и сразу будто в дурке, только без халатов. — И без таблеток, — добавил Евгений. — Хотя тебе бы, наверное, не помешали. — Мне? — Сергей ткнул в него сигаретой. — Да я как раз в норме. Это музыка ненормальная. Она, сука, улыбается. Дэниэль кивнул с самым серьёзным лицом: — Yes, yes! Evil lullaby! Russian horror style! Троица переглянулась. А радио, как назло, именно в этот момент выдало тихим, ласковым голосом: «Доброй ночи, малыши…» Сергей вздрогнул и, не раздумывая, хлопнул по выключателю. Комната погрузилась в тишину. — Всё, — заявил он. — Хватит. И так жизни не сахар, а тут ещё это пианино сатаны. Евгений кивнул. — Согласен. Лучше пусть орёт ветер, чем эта нежность. А Дэниэль вздохнул и с улыбкой добавил: — Spokoynoy nochi, crazy people. И смех снова наполнил дом — нервный, пьяный, но живой. — Переключи радио, или я ебанусь, — рявкнул Сергей так, будто этот приёмный крик был ключом к спасению всех живых и полуживых в комнате. Голос его срезал воздух, превратив спокойную тревогу в панический приказ. Евгений, полулёжа в кресле, приподнял бровь — тонкий намёк на то, что для него уже мало что может удивить — и медленно выдохнул дым. Дэниэль встрепенул, как человек, который только что понял, что слово «ебанусь» — это явно не призыв к дружескому чаепитию. Радио на столе продолжало мирно, по-нахальному, доносить свою филигранную умиротворённость: женский голос в невозмутимой интонации рассказывал о пользе теплого молока перед сном, а в фоне играла такая мелодия, что казалось — даже самые злые мысли начнут поглаживать котиков и вязать шарфы. — Ну переключай, блин, ты хоть чё-то там шаришь? — хрипло спросил Сергей, уже тянув руку к древнему регулятору громкости, покрытому липким налётом от многолетних вечерних посиделок. Дэниэль, который до этого с благоговением разгадывал загадки местного сленга, не заставил себя ждать: — I can switch! — провозгласил он, гордо вставая и напоминая собой человека, которому в детстве подарили пульт от телевизора. Он подошёл к радио с тем же вниманием, с каким хирург подходит к операции: щупая каждый поворот, прислушиваясь, изучая. Крутнул регулятор — и сначала появился ночной эфир с мягким речитативом, затем — реклама подгузников, потом — мужской голос, убеждающий купить оконные жалюзи, и, наконец, грохот радиоэфира, как будто кто-то включил стадион. Сергей ухватил Дэниэля за плечо: — Не туда! Не в этот концлагерь рекламы! — приговаривал он, как дирижёр, который только что услышал фальшивый аккорд. Маленькое пальчиковое переключение, ещё одно — и внезапно эфир сменился: из динамика рванул взрывный гитарный рифф, будто кто-то врубил панк-концерт на полную. Барабаны, сексапильный бас, хор недовольных подростков — и в тексте припева слово, которое идеально подходило под настроение Сергея. Комната взорвалась реакцией: Евгений рассмеялся, Дэниэль подпрыгнул, изумлённый, а Сергей на мгновение застыл — затем, будто выздоровев, начал притоптывать в такт, как старый рокер, внезапно вспоминающий молодость. — Вот оно! — воскликнул Сергей, и в голосе его заиграла искра. — То, что доктор прописал. Живой шум! Не это сладкое мыло «спокойной ночи», а нормальная музыка — чтоб мозг почесать! Дэниэль, напряжённо вслушиваясь, пробормотал: — This is... punk? Very angry lullaby! — и похлопал в ладоши, довольный открытием. Евгений, в свою очередь, лениво потянулся и, улыбнувшись, произнёс: — Хм. Не плохо. Но если это снова будет “пока-по”, я верну “моя дыра — моё оружие” как тематику эфира. Сергей фыркнул и, делая вид мудреца, добавил: — Переключайся, Дэнни, но имей в виду — если ты случайно включишь программу “Полезные советы по опознанию трупов”, я тебя лично научу, как правильно крутить регулятор. Дэниэль, всё ещё напряжённый, но радостный, аккуратно сделал ещё пару щадящих щелчков — и теперь из динамика разлилось не то чтобы идеальное, но по-настоящему бодрящее радио: смесь панка, старого рэпа и странного клубного бита, который мог бы согреть даже самое закоченелое сердце — или, по крайней мере, заставить его биться в ритм. Комната наполнилась звуком, смехом и каким-то беспечным облегчением. Сергей, со спокойной победной ухмылкой, откинулся в кресле и, глядя на Евгения, произнёс: — Ну вот. Теперь можно и не ебануться. Пока. Но если что — я знаю, где у этого радио кнопка “смерть и печаль”. Евгений усмехнулся в ответ, Дэниэль гордо щёлкнул переключателем, и мир внутри комнаты минут на десять стал чуть менее странным, чуть более тёплым и куда более музыкальным. *** Ночь была вязкой, как затянувшийся кошмар — тяжёлой и липкой тьмой она висела над домом, обволакивая всё вокруг до тошноты. Воздух стоял неподвижно, будто сам боялся пошевелиться. Где-то вдалеке потрескивала проводка, а старые стены вздыхали во сне. Дэниэль спал беспокойно, ворочаясь, иногда что-то лепеча на своём языке. Сергей — наоборот: раскинулся на спине, безмятежный, храпящий с такой уверенностью, будто в мире не осталось ни холода, ни смерти. Евгений не спал. Он лежал неподвижно, но внутренне словно клокотал. Его тело было чужим — не столько замёрзшим, сколько неживым. С каждой минутой он ощущал, как холод пробирается глубже, не просто под кожу, а прямо в кости, в мозг, в саму суть. Особенно больно тянуло в животе — там, где зияла дыра. Казалось, она живёт своей отдельной жизнью. Её края словно дрожали, будто что-то дышало внутри, медленно и злобно. Он прижал ладонь к этому месту — и едва не вскрикнул. Кожа под пальцами была не просто холодной — мертвой. Ни пульса, ни тепла. Только пустота. И эта пустота будто смотрела в ответ. В какой-то момент он почувствовал, как воздух вокруг стал плотнее, как будто дом перестал дышать. Всё затихло — даже храп Сергея словно утонул в чёрной безмолвии. И тогда это началось. Голос. Сначала тихий, едва различимый, будто шепот за стеной. Потом — ближе, настойчивей, вязко, с какой-то мерзкой уверенностью. Он не мог разобрать слов, но смысл был ясен. Что-то тёмное, недоброе, безжалостное нашёптывало: Сделай это... ты ведь знаешь, что должен... сделай... У Евгения затряслась челюсть. Он не понимал, чьи это слова — чужие ли, или те, что зародились в его собственном сознании. Он вцепился пальцами в куртку, словно пытаясь удержаться за реальность, но ногти не выдержали — один, потом второй, третий. Хрупкие, они отходили, как старые листья. Крови не было — только тусклая, сероватая ткань под ногтями. Мёртвая. Пустая. Холод усиливался. Его пальцы побелели, губы посинели, а дыхание стало мелким и неровным. Каждый вдох будто резал грудь изнутри. Он перевёл взгляд — медленно, как человек, боящийся увидеть то, что нельзя. Сергей. Тот спал на спине, безмятежный, с полуоткрытым ртом, тяжело храпя. Его грудь поднималась и опускалась размеренно, уверенно. Он был живой — слишком живой, слишком тёплый. И именно это вдруг показалось Евгению неправильным. В его голове что-то зашипело. Что-то чужое, мерзкое, шептало, чтобы он протянул руку. Просто коснулся его. Всего лишь коснулся — и тьма перестанет мучить. Рука дрожала. Взгляд метался. Он хотел отогнать эту мысль, но она пульсировала в мозгу, как второе сердце. Он понимал, что если уступит — то уже не остановится. И всё же он сидел в этой тьме, неподвижный, как статуя, со сводящим зубы холодом внутри и тяжестью в груди. И пока Сергей беззаботно спал, а Дэниэль тихо бормотал во сне, Евгений — мёртвый, но ещё держащийся за жизнь — сидел, дрожа всем телом, и не знал, чего он боится больше: тьмы снаружи… или той, что уже проснулась в нём. — Нет... нет, нет, нет... — тихо бормотал Евгений, сидя у стены. Слова срывались с губ сами, без воли, как мантра, как заклинание против того, что рвалось изнутри. Его голос дрожал, срывался, будто каждое "нет" — это попытка удержаться на грани, на последнем клочке разума, где ещё теплилась человеческая мысль. Тени в комнате сгущались, словно слушали его, словно ждали, когда он ошибётся. Сквозь щель в занавеске пробивался тонкий луч уличного света — мертвенно-жёлтый, будто из фонаря, давно забывшего своё назначение. Он ложился на его лицо, подёргиваясь при каждом дыхании, и в этих пятнах света Евгений выглядел ещё бледнее, ещё менее живым. Он прижался спиной к холодной стене. Камень за ней будто пульсировал. Воздух был густ, неподвижен, пропитан сыростью и страхом. Холод, тот самый, вечный, преследующий его с момента пробуждения, просачивался в кости. Он чувствовал его в каждом суставе, под кожей, в том месте, где зияла чёрная, бездонная дыра. Она будто шептала изнутри, тянула, требовала — выйди, иди, сделай... Евгений тряхнул головой, словно хотел вытрясти мысли, но они лишь сильнее впились в сознание. — Нет... нет... — снова шептал он. Его пальцы судорожно сжались в кулаки, ногти — те, что остались — впились в ладони. Он поднялся. Движение было неловким, как у человека, давно забывшего, каково это — быть живым. Ноги дрожали, дыхание сбивалось, но он стоял. На мгновение показалось, что тьма вокруг будто отступила, уступая место чему-то новому — не страху, а решимости. Евгений поднял голову и посмотрел на Сергея. Тот спал на диване, раскинувшись, с открытым ртом. Его лицо было расслабленным, почти детским, и даже лёгкий храп казался мирным, земным. Живым. Евгений сжал кулаки сильнее. Он стоял неподвижно, наблюдая. Холод внутри разрастался, как живая тварь, ползущая вверх по позвоночнику. Каждое биение — не его, чужое, глухое, хриплое — отзывалось эхом в черепе. "Он дышит… он живой…" — подумал Евгений, и эта простая мысль почему-то причиняла боль. Губы едва заметно дрогнули. Он хотел сказать что-то — оправдаться перед самим собой, перед этим телом на диване, — но слова застряли где-то в горле, сплетаясь с хрипом. Тишина давила. Даже часы, казалось, перестали тикать. Он сделал шаг. Потом второй. Пол тихо скрипнул, но Сергей не проснулся. Евгений замер. В груди что-то стукнуло, слабое, неровное — как будто сердце вспомнило, что когда-то оно умело жить. Он выдохнул, дрожащий, растерянный. — Нет... — прошептал он снова, но теперь в этом слове звучала неуверенность. Или усталость. Он стоял, глядя на Сергея, и не знал, кем он сейчас был — человеком, мертвецом, другом... или угрозой. Тело будто начало сдаваться. Оно стало чужим, непослушным, как будто каждая кость, каждый сустав перестал принадлежать ему. Внутри шевелилось нечто холодное, безликое, то ли голод, то ли древний инстинкт, от которого нельзя избавиться. Он чувствовал, как с каждой секундой теряет остатки человечности — ту хрупкую грань, что отделяла его от безумия. Всё вокруг начало искажаться — очертания мебели расплывались, стены будто дышали, а дыхание Сергея с дивана казалось громким, животным, вызывающим. И где-то глубоко внутри, там, где когда-то билось сердце, зашевелилось чёрное желание — порвать, разорвать, стереть всех, кто был рядом. Даже тех, кого он когда-то считал друзьями. Он стоял над Сергеем, едва удерживая себя от... от чего именно — он и сам не знал. Только холод, только дрожь. Мир сжимался. Он почти шагнул вперёд — но тут тьму разорвал знакомый хриплый голос. — Ёпт твою мать! — раздалось прямо снизу. — Ты чё над душой стоишь?! Реальность вернулась мгновенно, как пощёчина. Евгений дёрнулся, будто застуканный школьник, крадущийся к холодильнику ночью. Сергей резко сел, глаза ещё не успели сфокусироваться, но возмущение уже включилось на полную катушку. — Я просто... — промямлил Евгений, — мне не спится. — Не спится? — Сергей потер глаза и тяжело выдохнул. — А теперь, блядь, и мне не будет! Он зевнул, махнул рукой в сторону Евгения и добавил, уже раздражённо: — Смотришь на меня так, будто я тебе денег должен. Евгений опустил взгляд, чувствуя, как остатки звериного хрипения сменяются... неловкостью. — Я просто думал... — Думал? — Сергей перебил, скривившись. — В три часа ночи ты думал? Ага, конечно. Сейчас скажешь, философствовал о смысле жизни? — Нет, — тихо ответил Евгений, — о смерти. — Ну вот, блядь, теперь точно не усну, — простонал Сергей, плюхаясь обратно на диван. — — Ещё скажи, что решил обсудить это прямо над моей башкой, как тень из фильмов ужасов. — Я... не хотел тебя напугать. — Да? — Сергей повернулся на бок, укрывшись одеялом по самую макушку. — Тогда совет тебе, Женёк: в следующий раз, если хочешь кого-то не пугать — не стой над ним, как налоговый инспектор. Он хмыкнул, зевнул, но уже с примесью усмешки: — И вообще, если ты и дальше будешь так ночью шататься, я табличку на грудь повешу: “Осторожно, мертвец бессонный”. — А я бы повесил рядом вторую: “Не подходить, кусается”, — буркнул Евгений, наконец садясь на пол. — Вот и славно, — отозвался Сергей, уже проваливаясь обратно в сон. — Пусть хоть вывеска работает, если ты сам не можешь. И снова наступила тишина. Но теперь — с оттенком нелепого человеческого уюта, словно вся угроза растворилась в обмене парой усталых, но живых слов. В глубине души Евгений был искренне рад, что Сергей проснулся. Рад — не тем тихим, безмолвным облегчением, что приходит после тревоги, а остро, пронзительно, почти физически. Будто внутри него вспыхнул слабый огонёк, впервые за долгое время осветивший ту бездонную тьму, в которой он блуждал. Он и сам не до конца понимал — чего боялся сильнее: того, что может причинить кому-то зло, или того, что останется один, в своей холодной темноте, с самим собой и шепчущими изнутри голосами. Но вот — живой звук, сипловатый, раздражённый, но настоящий голос Сергея. Он отгонял весь ужас, как старая лампа в коридоре, тускло мигающая, но всё равно побеждающая мрак. Сергей, тяжело поднявшись с дивана, сел, потёр глаза и пробурчал, сдерживая нервный смешок: — Не, ну серьёзно, Женёк, не делай так. Не молодой я пацан, — он выдохнул, словно оправдываясь перед самим собой, — сорок три года как-никак. Сердце от таких приколов не выдержит. Он говорил с тем самым уставшим, но живым сарказмом, который был для него привычной бронёй. Его голос дрожал не от страха, а от остаточного раздражения, перемешанного с облегчением — всё-таки жив, всё-таки не сожран, всё-таки просто Евгений, а не хрен знает что из кладбищенских кошмаров. Евгений неловко отвёл взгляд, не зная, куда деть руки. В груди ещё звенело эхо страха, но оно уже приглушалось теплом этой абсурдной сцены. Сергей сидел, полусонный, с взъерошенными волосами и перекошенным выражением лица, похожий на человека, которого разбудили не кошмары, а какой-то идиот с чувством вины. И это, как ни странно, казалось самым человеческим, самым нормальным моментом за долгое время. — Прости, — тихо выдохнул Евгений, и в голосе его дрожала неподдельная благодарность. — Я… просто не хотел остаться один. — Да уж, — зевнул Сергей, отмахиваясь, — лучше бы ты хотел спать, ей-богу. Он посмотрел на него прищурившись и хмыкнул: — Ты, главное, если опять ночью проснёшься, не стой надо мной, а хлопни дверцей посильнее. Хоть пойму, что не призрак. Евгений улыбнулся, слабо, но искренне. — What happened? — сонно пробормотал Дэниэль, приподняв голову с подушки, волосы его торчали во все стороны, а глаза блестели мутноватым блеском человека, которого вырвали из крепких объятий сна. — О, и он проснулся, — вздохнул Сергей, театрально вскинув руки к потолку. — Теперь мы все спать не можем. Отлично. Просто идеально. Осталось только кота разбудить, которого, кстати, у нас нет. — Чёрт… — выдохнул Евгений, чувствуя, как стыд обжигает его изнутри. Он опустил голову, будто школьник, пойманный на месте преступления — например, на краже мела. — Я не хотел вас будить. — Don’t worry, it’s okay! — бодро произнёс Дэниэль, словно утренняя радиопередача на английском языке, где обещают, что всё будет хорошо, даже если твою жизнь только что переехал каток. Иностранец, не колеблясь ни секунды, поднялся на ноги, подскочил к Евгению и крепко его обнял. Причём так, будто решил доказать свою человечность с помощью силы захвата. Евгений едва не выронил остатки сна из головы, пошатнулся, и, будь у него пульс, он бы точно участился. — Э-э… — издал он нечто среднее между удивлением и мольбой о помощи. — Что происходит? Сергей прищурился, лениво почесав затылок. — Ага, вот и пошло культурное сближение. Международная дружба, мать её! Осталось только водку достать, и можно официально открывать посольство. — Friend! Cold no good! — продолжал Дэниэль, всё так же не отпуская Евгения. Он обнимал искренне, с энтузиазмом, как будто обнимал не человека, а целую идею мира и добра. — Да я понимаю, что “cold no good”, — проворчал Сергей, — но, блин, если ты его ещё пять секунд не отпустишь, он у нас просто рассыплется от неловкости. — Всё нормально… — выдавил Евгений, безуспешно пытаясь вернуть себе личное пространство. — Я… эм… ценю теплоту… буквально. — Вот и отлично, — ухмыльнулся Сергей, устраиваясь обратно на диван. — Теперь, Женёк, у тебя новый обогреватель. С функцией перевода на английский. Дэниэль наконец отстранился, глядя на Евгения с широкой, почти детской улыбкой. — Good? Better? — Лучше, — устало ответил Евгений, приглаживая помятую одежду. — Теперь только сердце греется… и уши горят. — А я ж говорил, — довольно протянул Сергей, заваливаясь на бок, — не зря я этих иностранцев люблю. Теплые люди. Особенно когда ночью холодно. В комнате воцарилась странная, но уютная тишина. Все трое стояли посреди ночи — один виноватый, второй довольный, третий сияющий — и, пожалуй, впервые за долгое время эта нелепая, комичная сцена казалась чем-то настоящим. Настолько настоящим, что даже тьма за окном на миг показалась чуть менее страшной. И тут стук в дверь. Прозвучал громко, как выстрел — короткий, требовательный, с тем самым оттенком “сейчас будет весело, держитесь”. Комната, где только-только воцарился шаткий мир после ночных приключений, будто вздрогнула. Сергей, морщась, поднял голову и пробормотал: — Блять… а вот и гости. В жопе гвозди, иначе бы не ломились. Евгений, всё ещё не оправившийся от недавнего “объятия мира”, застыл посреди комнаты, словно статуя сомнения. — Может… не будем открывать? — осторожно предложил он, будто речь шла не о двери, а о портале в ад. — Звучит разумно, — хмыкнул Сергей, уже вставая и направляясь к окну. — Пошли они все на… Он не договорил — потому что за стеклом, под блеклым светом уличного фонаря, стояла женщина. Не просто женщина, а странное существо из кошмаров и комедий одновременно. Худая, длинная, будто собранная из одних коленей и недовольства, с мертвенно-зелёным оттенком кожи и глазами, которые можно было бы продавать как прожекторы. В руках она держала кота — рыжего, пушистого, с выражением лица “я сюда не подписывался”. Женщина пристально смотрела прямо в окно. Не моргала. Её губы дрогнули, и она, не повышая голоса, но так, чтобы всем стало не по себе, произнесла: — Может, впустить? Задолбалась стоять тут. Молчание в комнате повисло плотное, как одеяло паники. Сергей медленно повернул голову к Евгению. — БЛЯТЬ. Евгений в ужасе вскинул руки: — Она чё, уже знает, что мы её обсуждали? — Похоже, знает, — буркнул Сергей, пятясь от окна. — Ещё чуть-чуть — и этот кот сам дверь выломает. Смотри, как смотрит! У него взгляд налогового инспектора! Кот действительно глядел прямо на них — с таким презрением, будто вот-вот попросит их “прекратить это нищенское существование”. — Может… ну её к чёрту? — тихо прошептал Евгений, прижимаясь к стене. — Мы можем притвориться, что нас нет. — Женёк, — вздохнул Сергей, вытирая ладонью лицо, — если бы я хотел притворяться мёртвым, я бы к тебе в команду записался. — Who is that? — раздался голос Дэниэля из-за дивана. Он высунулся, как школьник, выглядывающий с задней парты. — Это, Дэнни, твоя новая учительница по русскому, — сквозь зубы процедил Сергей. — Сейчас зайдёт, проверит домашку и откутает нас всех чёртовым котом. Женщина снова постучала, уже чуть громче. Кот мяукнул — протяжно, властно, с ноткой ультиматума. — Всё, — сказал Сергей, поднимая руки в знак капитуляции. — Я сдаюсь. Мы не выживем, если не впустим это чудо природы. — Только давай договоримся, — нервно сказал Евгений, — если она начнёт улыбаться, я сразу убегаю. — Поздно, — мрачно ответил Сергей, глядя в окно. — Она уже улыбается. И кот тоже. Пауза. Вслед за ней — синхронное, обречённое “БЛЯТЬ” от всех троих. А за окном женщина с котом стояла и терпеливо ждала, словно знала: дверь всё равно откроют. Потому что перед такими гостями не устоит никто. — The cat looks cute! — радостно воскликнул Дэниэль, всё ещё наполовину зевая и не осознавая масштаб надвигающегося ужаса. Он, как наивный ребёнок, выглянул из-за спины Сергея и с улыбкой уставился в окно на рыжего кота. Тот как раз повернул голову и посмотрел прямо на него — с выражением абсолютного презрения, будто услышал самое оскорбительное в своей жизни. Сергей медленно повернулся к иностранцу, прищурившись так, будто пытался сжечь его взглядом: — Чё? Кот милый? — он процедил каждое слово, как человек, которому только что сообщили, что на его огород высадили минное поле. — И теперь, по-твоему, из-за этого нам надо впустить это уебище жуткое?! Он ткнул пальцем в окно, где женщина стояла неподвижно, с тем самым лицом, на котором читалось и «я вас всех переживу», и «я уже вас пережила». Кот при этом вёл себя так, будто был её начальником — гордо, величественно и с лёгкой тенью угрозы. Евгений, глядя на них обоих, еле сдерживал нервный смешок: — Слушай, Серёг, ну... кот действительно вроде милый. Ну... если смотреть с очень-очень большого расстояния. Через телескоп. — Ага, — буркнул Сергей. — А если прислушаться, то, наверное, и сирена воет мелодично. И вдруг, из-за окна, донёсся голос — тихий, но чёткий, со странным скрипом, словно слова выдавливали из себя с усилием: — Я всё прекрасно слышу. Пауза. — Слух у меня как нельзя прекрасен. Мгновенно в комнате наступила звенящая тишина. Даже радио, кажется, решило выключиться само, из инстинкта самосохранения. Сергей застыл, вытянувшись как струна. — Она... слышит? — прошептал он. — Через окно? Через двойное, мать его, стекло? — Может, просто совпадение? — робко сказал Евгений, хотя сам уже глядел на дверь с выражением человека, готового прыгнуть в окно. — Совпадение? — Сергей нервно рассмеялся. — Совпадение — это когда чайник свистит, а не когда ведьма с котом цитирует наши разговоры в прямом эфире! Кот, будто решив подыграть эффекту, мяукнул — протяжно, недовольно, и, кажется, с оскорблённой интонацией. Женщина слегка наклонила голову и зловеще улыбнулась. — Всё, — буркнул Сергей, хватаясь за голову. — Я пошёл завещание писать. Женёк, если она войдёт — скажи, что это ты ради кота. — Ага, — хмыкнул Евгений. — Скажу, что ты просто не устоял перед его милыми усами. — Усы эти, — буркнул Сергей, — дьявольские антенны, вот что. Тем временем Дэниэль, всё ещё не чувствуя опасности, помахал женщине рукой и улыбнулся: — Hello! Nice cat! Женщина слегка склонила голову, и уголки её рта дёрнулись вверх в улыбке, от которой даже у кота шерсть встала дыбом. — Всё, — тихо сказал Сергей, пятясь к двери. — Этот дом теперь проклят. Я съезжаю. — А тебе есть куда съезжать? — с усмешкой спросил Евгений, облокотившись на стену и наблюдая, как Сергей мечется между дверью и окном, будто выбирал, через что именно ему лучше закончить жизнь. — Да конечно нет! — выпалил тот, размахивая руками. — Сгорю под солнцем нахуй! Как вампир, только без стиля и денег! — Угу, — протянул Евгений, хмыкнув. — Так что, выходит, мы остаёмся? Сергей уже собирался ответить, когда из-за окна раздался сухой, раздражённый голос женщины: — Долго я стоять там буду? Мне ничего не мешает сломать окно. Рыжий кот в её руках дёрнулся, издал недовольное «мррр» и посмотрел прямо в глаза Сергею — так, что у того по спине побежали мурашки. — Ох, блять, — тихо сказал он, ощущая, как по виску скатилась капля пота. — Ладно, впускайте. В крайнем случае я возьму сковородку. Евгений тут же прыснул: — Оружие века. — Не смешно! — огрызнулся Сергей. — Этой штукой я однажды таракана прибил. Значит, и ведьму смогу! Дэниэль, всё ещё не теряя наивной улыбки, добавил своим доброжелательным тоном: — I don’t think we’ll have any problems. Евгений повернулся к нему с усталым взглядом, как на человека, который всё ещё не понял, в какой триллер он попал: — I can’t be sure about that either. Сергей хмыкнул, потянулся к ручке двери и пробормотал себе под нос: — Будут проблемс... Но я и не с таким говном в жизни сталкивался. Он приоткрыл дверь — ровно на пару сантиметров — и тут же пожалел об этом. Женщина уже стояла слишком близко, как будто всё это время ждала в миллиметре от створки. Её глаза блеснули зелёным, а кот, вывернув голову, уставился на Сергея так, будто собирался оценить его на вкус. — Добрый вечер, — протянула она с натянутой улыбкой. — Или уже утро? — Добрый... чёрт его знает, — буркнул Сергей, прячась за дверью, будто она могла его спасти. — Проходите, раз уж кот ваш против не возражает. Кот, кажется, одобрительно кивнул. Евгений тяжело вздохнул: — Ну всё, Серёг, если она нас сожрёт — я виноват. — Ага, — ответил тот. — А если выживем — всё равно ты виноват. Дэниэль, не теряя оптимизма, радостно махнул женщине рукой: — Welcome! Женщина шагнула внутрь. В комнате будто похолодало. Рыжий кот, наконец, спрыгнул с её рук и, не глядя ни на кого, уверенно направился к дивану, где мгновенно устроился, как законный хозяин. Сергей вздохнул, потёр лицо и пробормотал: — Ну всё, теперь у нас ещё и кот. Сначала зомби, потом иностранец, теперь ведьма. Осталось только привидение завести — для полного комплекта. — Не зарекайся, — хмыкнул Евгений. — У нас ещё ночь впереди. Дэниэл, как только рыжий кот окончательно утвердился в роли нового короля квартиры, тут же опустился перед ним на колени и с детским восторгом протянул руки: — Oh, you are so fluffy! Come here, little sunshine! Кот глянул на него с выражением глубокой философской усталости, будто за свою кошачью жизнь уже повидал всё — и апокалипсис, и воскрешение мертвецов, и, возможно, пару налоговых проверок. Но всё же позволил иностранцу потрепать себя за ухо. Дэниэл, не веря в такую честь, заурчал почти громче самого кота. Тем временем женщина с видом победительницы уселась на диван, словно это был её трон. Она перекинула ногу на ногу, подперла подбородок рукой и осмотрелась, как ревизор, зашедший к жильцам без предупреждения. — Уютно, — протянула она, глядя на облупленные стены и подозрительно накренившийся торшер. — Прям как в аду, только без кондиционера. Сергей тяжело выдохнул, повернулся к Евгению и ткнул в него пальцем: — Говорить с ней будешь ты, Женёк. — Ага, — хмыкнул тот, опершись на спинку стула. — А почему не ты? Это ты у нас можешь разговорить даже камень. Или хотя бы довести его до слёз. — Не, я пас, — отмахнулся Сергей, подыскивая предлог, чтобы как-нибудь исчезнуть. — Я, между прочим, сегодня уже общался с двумя мертвецами и одним англоговорящим. Мозг перегрелся. Евгений закатил глаза. — Конечно. А я, значит, с дырой в животе и обязан выполнять обязанности дипломата? — Ну ты же... — Сергей замялся, — внешне самый... э-э... спокойный. — Потому что у меня нервные окончания мертвы! — огрызнулся Женя. — Это не черта характера, это диагноз. Женщина между тем потягивалась, совершенно не обращая внимания на их спор. — Ну что, мальчики, вы договорились, кто будет со мной беседовать? Или мне кота послушать? Он, между прочим, умнее вас выглядит. Кот в этот момент развалился на спине, показывая пузо, и блаженно зажмурился, пока Дэниэл тихо бормотал: — Such a good boy, yes, you are a gentleman, yes you are... Сергей махнул рукой, будто сдаваясь. — Всё, Женёк, решено. Ты с ней разговариваешь. У тебя голос спокойный, не раздражает. — Да? — усмехнулся Евгений. — Ну смотри, если она меня сожрёт — я потом приду тебя благодарить. — Не страшно, — Сергей пожал плечами. — Придёшь — я снова в кладовку запихну. Евгений тяжело вздохнул, посмотрел на женщину с котом, на Дэниэла, который теперь мурлыкал вместе с животным в унисон, и наконец выдавил: — Прекрасно. Один сумасшедший гладит кота, другой меня шантажирует кладовкой. Осталось только, чтобы кот заговорил — и всё, можно занавес опускать. Кот, к слову, как будто понял намёк, громко чихнул и посмотрел прямо на Евгения. — Ну вот, — буркнул тот. — Первый шаг уже сделан. Выхода действительно не оставалось. Евгений, понимая, что ни Сергей, ни Дэниэл даже носа из безопасной зоны не высунут, нехотя выдохнул и направился к женщине, которая вольготно развалилась на диване, словно уже давно прописалась в этом доме. Она лениво смотрела кота, что растянулся на коленях у иностранца, и бросала на Евгения взгляд, полный той самой снисходительной наглости, что обычно бывает у людей, которых никто не приглашал, но они всё равно чувствуют себя хозяевами положения. — Здравствуй, — выдавил он наконец, пытаясь придать голосу хоть каплю уверенности. Женщина не оторвала взгляда от кота. — Уже здоровались, нет? — протянула она с таким видом, будто он напрашивался на чаевые. Внутри Евгения что-то щёлкнуло. Какая же она наглая! Ему вдруг захотелось проверить, не перепутал ли он дверь, и не зашёл ли случайно в чей-то чужой дом, где все роли уже распределены, а ему досталась роль "молчаливого статиста у стены". — Я Евгений, — представился он, стараясь сохранить остатки вежливости, которые ещё не успели раствориться в раздражении. — Ага, — бросила она коротко, будто отметила галочку в списке дел на день: "поздороваться с живым мертвецом — сделано." — Ага? — переспросил он, едва заметно приподняв бровь. — Это всё, что ты скажешь? Она наконец подняла глаза — огромные, слегка выпученные, с блеском насмешки. — А что, этого мало? Ты ж не на собеседовании, милок. — А тебя? — не выдержал он. — Как звать-то хоть? Она улыбнулась — широко, почти до ушей, и с той самой интонацией, от которой даже бывалые пьяницы на лавочке начинают нервно поправлять воротник. — А это так важно? Евгений открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл. Внутри всё кипело, но мозг молчал — видно, решил сдать смену. В этот момент с кухни донёсся ленивый голос Сергея: — Женёк, если она не скажет, зови её просто Балериной! Она мне так напоминает одну... только та хоть трезвая была! Женщина склонила голову набок, улыбнулась ещё шире и совершенно спокойно сказала: — Балерина, так Балерина. Главное, чтобы танцевать не заставляли. Евгений тяжело выдохнул и пробормотал себе под нос: — Господи, за что мне это испытание... Кот, как назло, громко мяукнул, будто подтверждая: а ты думал, жизнь после смерти будет легче? Евгений тяжело вздохнул, будто собрался не с женщиной говорить, а на допрос идти. Та, между тем, уже устроилась на диване окончательно — кот теперь лежал на спинке, свесив лапы и равнодушно глядя на всех присутствующих, а хозяйка облокотилась на подлокотник и играла одной прядью волос. Она выглядела так, словно это был её дом, а все остальные — не более чем временные арендаторы с сомнительной кредитной историей. — Ты не гость хотя бы? — спросил наконец Евгений, решив начать с главного. Голос его звучал осторожно, будто он говорил не с женщиной, а с гранатой без чеки. Она перевела на него глаза — живые, блестящие, но с тем самым дерзким блеском, что говорит: «сейчас будет весело, но тебе — вряд ли». — А ты? — спокойно парировала она. — Я-то? — растерялся он. — Так я... ну, то есть... — Он замялся, чувствуя, как из него снова пытаются сделать идиота. — Всегда будешь отвечать вопросом на вопрос? Она сделала театральное движение — слегка пожала плечами, чуть приподняв подбородок, будто это был не диван, а сцена, и весь мир должен был ловить каждое её слово. — А почему нет? — произнесла она с ленивой усмешкой, в которой читалось всё: наглость, насмешка, вызов и скука одновременно. — Потому что... потому что так разговаривать невозможно! — не выдержал Евгений, чувствуя, как начинает закипать. — Это как... как спорить с эхом! — Эхо, говоришь? — прищурилась она. — Ну хоть не с глухонемой стеной, уже прогресс. С кухни донёсся громкий смешок Сергея: — Женёк, не зли Балерину! Она у нас, похоже, философ. Сейчас ещё спросит: «а что есть гость?» — и всё, ты в ступоре до утра. Дэниэл, сидящий на полу с котом на коленях, вежливо поднял палец и попытался внести свои пять копеек: — Maybe she just wants conversation? — Maybe, — мрачно согласился Евгений. — Но похоже, разговор с ней — это когда один говорит, а другой сдаётся. — Вот! — Балерина хлопнула в ладоши, словно её только что догадались похвалить. — Умный парень. Уже понимаешь, как со мной нужно. — Да я, кажется, и на том свете легче себя чувствовал, — пробормотал Евгений, отводя взгляд. — А ты проверь, — сказала она с самым спокойным лицом. — Может, туда и вернёшься, если продолжишь задавать глупые вопросы. Кот громко мяукнул, точно в знак согласия, и Сергей, услышав это, тихо пробормотал из кухни: — Ну всё, Женёк, поздравляю. Нам пиздец. Комната застыла на секунду — будто даже радио на стене решило выключиться, чтобы не мешать предстоящей буре. Воздух дрогнул, как перед грозой. Евгений, стоявший у стены, замер, моргнул и медленно повернул голову в сторону Балерины. Та сидела, закинув ногу на ногу, кот вальяжно лежал у неё на коленях, словно у хозяйки на приёме у психотерапевта. — Не тяжело в дырищей в пузе? — невинно спросила она, глядя прямо в глаза. — Откуда ты... — начал Евгений, но не успел договорить. — Забей, — перебила она, даже не моргнув. — Просто забавно видеть, как вы на меня пялитесь, будто я заморское чудище. Она обвела всех взглядом — хищно, как кошка, решившая, кто из мышей умрёт первым. — Я вас всех насквозь знаю, — протянула она тоном гадалки, только без шарма. — Алкаш-неудачник, — кивок в сторону Сергея, который в этот момент только сделал глоток из кружки, — который свою жизнь не наладил, но других учит, как жить правильно. Сергей чуть не поперхнулся, закашлялся, и, задыхаясь, прохрипел: — Да пошла ты... Я, между прочим, философ! — Философ, ага, — кивнула Балерина. — Только твой философский камень — это бутылка водки, а истина всегда где-то на дне. Дэниэл, сидевший на полу и гладущий кота, поднял глаза. — What is happening? — Сейчас тебе объяснят, — язвительно сказала она. — А ты... гомосек, которого подловили ненавистники тебе подобных и зашили рот, чтобы не пел серенады по ночам. Дэниэл замер, не до конца поняв смысл, но по интонации догадался — обидно. Он уставился на неё с искренним недоумением и только произнёс: — Excuse me? Сергей, которому уже нечем было кашлять, фыркнул и отвернулся, с трудом сдерживая смех: — Ну, бля... она, конечно, ядовитая. А Балерина, не сбавляя темпа, перевела взгляд на Евгения. — И ты, — произнесла она с особым удовольствием. — Тоже неудачник. Но зато с неплохим оружием массового поражения. Наступила тишина. Даже кот перестал урчать. Евгений, секунду молчав, медленно поднял глаза. — Ах ты, сучка! — рявкнул он так, что кот подскочил, как пружина. Сергей рухнул на спинку дивана, хохоча во весь голос, почти давясь от смеха: — Да ну нахер! Женёк, ты, блять, попал! — Спокойно, спокойно, — Дэниэл поднял руки, пытаясь разрядить обстановку. — Let’s all calm down! — Calm down? — Балерина ухмыльнулась. — Да я только начала! — Не-не-не, ты, может, и начала, но сейчас закончишь, — Сергей всё ещё смеялся, но уже с оттенком паники. — Женёк, не кипятись! Драка с женщиной — это тебе не панк-концерт! — Она не женщина, она катастрофа, — прошипел Евгений, всё ещё дрожа от ярости. — Катастрофа — моё второе имя, — невозмутимо ответила Балерина и почесала кота. — Первое — недоразумение. — Так и запишем, — буркнул Сергей, наливая себе из бутылки. — Балерина Недоразумение. Честное слово, ты у нас как шоу: и страшно, и смешно, и водку хочется. Евгений тяжело выдохнул и, отвернувшись, пробормотал: — И это теперь живёт с нами... Балерина усмехнулась и, поднимаясь, произнесла: — Привыкай, дырявый. Я надолго. — Прекрасно, — мрачно ответил Сергей, — у нас теперь полный набор: алкаш, труп, иностранец и ведьма с котом. Ещё немного — и можно открывать психиатрическую коммуну. — Поверить не могу! — выдохнул Евгений, сжимая кулаки так, будто собирался сейчас не ударить, а испариться от злости. — Меня никто не мог так вывести из себя! Он стоял посреди комнаты, весь перекошенный от внутреннего кипения, будто чайник, которому забыли свисток. Глаза блестели, щеки порозовели — редкое зрелище для его вечно синюшного лица. Даже дыра в животе, казалось, сжалась от негодования, как будто хотела тоже выразить возмущение. Сергей, стоявший у двери, с кружкой в руке, приподнял бровь и лениво произнёс: — Женёк, я тебя не видел таким живым. Может, ей спасибо сказать? Реанимировала, можно сказать. — Спасибо?! — рявкнул Евгений, обернувшись к нему. — Она только что назвала меня оружием массового поражения! — Ну... — Сергей пожал плечами, делая глоток. — Смотря с какой стороны посмотреть. Если ты уснёшь с открытой дырой, то, может, и правда кто-нибудь сдохнет. Дэниэл в это время сидел на полу, гладил кота и старался выглядеть дипломатично. — Guys, maybe... calm down? Everything’s okay! She’s... how you say... spicy! — Spicy? — переспросил Сергей, закашлявшись от смеха. — Да она не spicy, она fucking radioactive! Балерина, не моргнув глазом, откинулась на диване, закинув ногу на ногу, и с тем самым выражением лица, с которым обычно вручают премию «Самая раздражающая личность года», сказала: — Ой, ну извините, что не поддакиваю вам, уважаемые господа. Тут, значит, сидят три унылых представителя мужского вымирания, а я им настроение испортила. — Да ты не настроение испортила, ты, блять, само настроение убила, — буркнул Евгений. Сергей фыркнул, едва удержавшись от смеха: — Женёк, может, тебе стоит к психологу? — Кому? — огрызнулся тот. — Ты сам бутылке жалуешься, когда грустно! — Так бутылка хотя бы не отвечает, — спокойно заметил Сергей. — И не называет меня философом-неудачником. — А надо было! — вмешалась Балерина, не теряя ехидства. — Может, хоть тогда задумался бы о смысле жизни, а не только о градусах. Евгений, сжав виски руками, прошипел: — Нет, ну это невозможно! Меня никто в жизни так не бесил! Даже в морге было спокойнее! — Ну, в морге, дорогуша, все вежливые, — поддела она. — Им просто нечего сказать в ответ. Сергей согнулся пополам от смеха, Дэниэл нервно улыбался, кот лениво зевнул, а Евгений стоял, застыв, как вулкан перед извержением. — Поверить не могу, — тихо повторил он, — я начинаю скучать по временам, когда меня просто называли мёртвым. — А теперь живи, радуйся, — сказала Балерина, — у тебя теперь новая способность — гореть от злости. Бесплатный обогреватель для всей комнаты. — Женёк, — хрипло сказал Сергей, вытирая слёзы от смеха, — ну не злись. Всё-таки редкость — найти женщину, которая может тебя довести до жизни такой. — До смерти, — поправил Евгений. — Она может довести только до смерти. Балерина улыбнулась своей широкой, почти неестественной улыбкой и добавила: — Ну, хоть не зря стараюсь. Сергей, откинулся на спинку кресла и сделал глоток из кружки. — А я, кстати, предлагал её не впускать, — с некоторым удовлетворением сказал он. В голосе его звучала та особая нотка самодовольства, которая появляется у человека, оказавшегося правым, но слишком ленивого, чтобы этим по-настоящему наслаждаться. — Знаю… — глухо ответил Евгений, будто признал вину за нечто вселенского масштаба. Он стоял в углу комнаты, опустив плечи, словно мальчишка, застуканный за тем, что случайно сломал родительскую вазу. Балерина, вальяжно устроившаяся на диване, посмотрела на него с тем самым снисходительным выражением, с каким учительница глядит на троечника, не выучившего стихотворение, и протянула: — Ну чего ты весь сжался? Тебе пятнадцать лет, что ли? Евгений молчал. По лицу его было видно, что где-то внутри он хотел ответить, но в итоге лишь тяжело вздохнул, словно внутренний механизм сарказма временно вышел из строя. — Так! — внезапно вмешался Сергей, поднимая палец, будто собирался сейчас зачитать лекцию о морали. — Женьку не обижать. Он под моей опекой. Балерина фыркнула, приподняв бровь. — Под твоей опекой? — с ядовитым смешком уточнила она. — Это ты так теперь пьянство называешь? Сергей сделал вид, что не расслышал, и продолжил с невозмутимым достоинством: — Да. Под моей. Я за него отвечаю. — О, прекрасно, — растянула она губы в своей фирменной, чуть безумной улыбке. — Один труп под опекой алкоголика. Надёжно, чёрт возьми. Дэниэл, сидевший на полу с котом, осторожно поднял глаза от животного, стараясь оценить, насколько безопасно сейчас открывать рот. — Maybe... you all need... therapy? — тихо предложил он. — Maybe, — буркнул Евгений, — но только если ей зашьют рот, как тебе. — Эй! — возмутилась Балерина, — между прочим, я — украшение вашего унылого интерьера! — Украшение, — хмыкнул Сергей. — Ну, если считать украшением мины противопехотного действия, то да, вполне согласен. Кот, будто устав от этого словесного балагана, громко мяукнул, а Дэниэл покачал головой и прижал его к себе, бормоча что-то вроде: — Calm, calm... crazy people everywhere... Евгений между тем наконец поднял голову и, глядя прямо на Сергея, сказал с мрачной решимостью: — Если я когда-нибудь снова скажу “впустим”, просто ударь меня чем-нибудь тяжёлым. — Не вопрос, — с готовностью ответил Сергей. — У меня как раз сковородка под рукой. — Отлично, — отозвался Евгений. — Главное, не промахнись. — Ну вот, — довольно сказала Балерина, потягиваясь, — уже семейная идиллия. Один обещает другого ударить, третий гладит кота. И чего вы без меня делали? — Спали спокойно, — одновременно ответили Евгений и Сергей. — Ну, скучно же! — хихикнула она. — Признайтесь, без меня тут было бы слишком мирно. — Мирно, — пробормотал Евгений, — и, что важнее, тихо. Сергей усмехнулся и подытожил: — Женёк, радуйся. Не каждая баба способна за один вечер превратить апокалипсис в комедию. — Надеюсь, при жизни меня окружали нормальные женщины, — тяжело выдохнул Евгений, устало потирая переносицу. В голосе слышалось не столько сожаление, сколько надежда, что хоть где-то, в другой жизни, существовали женщины, не превращающие каждый разговор в театр абсурда. Балерина, растянувшись на диване, как кошка, с ленивым выражением лица, приподняла бровь. В её взгляде мелькнула искра издевки, которая, казалось, зажгла воздух вокруг. — Женщины? — протянула она, с нарочитым удивлением. — Тебя интересуют женщины? Сергей поперхнулся чаем и закашлялся, прикрывая рот ладонью, едва удерживаясь от смеха. — Ой, блядь, начинается, — выдохнул он, глядя на Евгения, словно тот только что признался в чём-то неприличном. — Женёк, держись. Она сейчас как начнёт психологию включать. — Не, серьёзно, — не унималась Балерина, подалась вперёд и посмотрела на Евгения с притворной заинтересованностью. — Это как-то неожиданно. После всего, что я услышала про твои… дыры, я думала, ты больше по философии. Или, может, по спиритуализму? — Я, между прочим, человек нормальной ориентации, — процедил Евгений, скрестив руки. — И если уж на то пошло, да, женщины меня интересуют. Особенно те, кто не разговаривают как цирковая афиша. — Ну, таких, как я, явно не было, — гордо сказала она, поправляя волосы. — К счастью, — буркнул он себе под нос. Сергей не выдержал и расхохотался: — Женёк, я тебя умоляю, не нарывайся! Она ж тебя языком доконает! — Пусть попробует, — фыркнул Евгений. — В конце концов, я уже мёртв, хуже не будет. Балерина, не обратив внимания на сарказм, театрально вздохнула и уставилась в потолок: — Ах, мужчины… Даже после смерти всё о женщинах. Ни один не скажет: “Надеюсь, меня окружали умные люди”. Нет! Им лишь бы “нормальные женщины”. — Ну да, — вставил Сергей, усмехнувшись. — А потом удивляются, почему оказываются с дырой в пузе и в компании психов. — Сергей, — Евгений повернулся к нему с каменным лицом, — хочешь, я тебя этой дырой засосу? — Не надо, — быстро отмахнулся тот. — Я тебя уважаю, Женёк, но такие угрозы звучат чересчур интимно. Балерина прыснула со смеху и, облокотившись на подлокотник, протянула, подмигивая Евгению: — Так вот почему тебя интересуют женщины. Просто конкуренцию не любишь. — Да чтоб тебя... — простонал Евгений, прикрыв лицо руками. — Я, кажется, начинаю понимать, почему умер. Чтобы этого не слышать. Дэниэл, до сих пор сидевший в углу с котом, поднял голову и неуверенно произнёс: — I don’t understand, but it sounds... sexual? — Exactly, my friend, — ответил Сергей, ухмыляясь. — Welcome to hell. — Добро пожаловать, — обречённо повторил Евгений, глядя на Балерину, которая, довольная собой, уже снова гладила кота. — Теперь у нас полный комплект: алкаш, труп, и дама с самооценкой в стиле “всё мужики козлы”. — А я-то думала, у вас тут скучно, — довольно сказала она, откинувшись на спинку дивана. — Но нет. Рай на земле. Евгений вздохнул, посмотрел в потолок и пробормотал: — Господи… если при жизни меня окружали нормальные женщины — пожалуйста, дай мне хоть одну сейчас. Хотя бы на пять минут. Без психоза. Без сарказма. Без кота. Кот в ответ громко мяукнул. — Всё, — сказал Сергей, — просьба отклонена. — Мне точно нужно покурить, — устало произнёс Евгений, проведя рукой по лицу. Голос его звучал глухо, будто шел издалека, сквозь усталость, холод и всю абсурдность этого дома. Он откинулся на спинку стула, словно на нём висел целый мир. — Иначе я просто не вывезу эту сраную комедию. Сергей, развалившийся на диване, лениво повернул голову в его сторону. В уголке рта у него дрожала едва заметная усмешка, как будто он знал, что сейчас последует. — Извини, Женёк, — протянул он, хрипловато, с каким-то почти виноватым удовольствием. — У меня кончились. Всё с Дэниэлем выкурили. Этот англичанин, блин, тянет как паровоз. Дэниэл, который в этот момент пытался приучить кота ходить по столу, поднял голову и непонимающе произнёс: — What? Smoke? — Ага, smoke, — отмахнулся Сергей. — Только не говори, что ты всё не понял, когда я тебе объяснял, что “одна сигарета — это святое”. Евгений посмотрел на него с тяжёлым вздохом. Лицо бледное, под глазами тени, губы подрагивают. Казалось, усталость его не покидала ни на секунду. — Возьми у меня, — раздался хрипловатый, немного насмешливый голос Балерины. Она сидела, закинув ногу на ногу, и щёлкала зажигалкой, будто дразня. — Или чувство гордости не позволит? Евгений обернулся. Их взгляды встретились. В её глазах блеснуло что-то одновременно ехидное и вызывающе-привлекательное — такая смесь, от которой хотелось и закурить, и убежать. — У тебя, значит, есть? — медленно спросил он, не отводя взгляда. — Ещё как, — с театральным вздохом ответила она. — Женщина должна быть готова к любому стрессу. Особенно если живёт под одной крышей с покойником и алкоголиком. Сергей фыркнул: — Спасибо, что не уточнила, кто есть кто. — Да все всё поняли, — с ленивой улыбкой бросила Балерина, вытягивая из пачки тонкую сигарету и покачивая ею между пальцами, словно дорогим украшением. — Так берёшь или будешь дальше страдать и выглядеть философом с суицидальными наклонностями? Евгений помедлил. На мгновение в его глазах мелькнула тень гордости, какой-то остаток человеческого “я”, который сопротивлялся даже сейчас, когда тело его уже едва напоминало живое. Он посмотрел на Сергея, который уже ухмылялся в предвкушении. — … — Опа, — оживился Сергей. — Сомневается! Я же говорил, что у него гордость выше температуры тела. — Да пошёл ты, — наконец произнёс Евгений, выдохнув сквозь зубы и протянув руку к Балерине. — Давай уже сюда свой никотиновый шедевр. Она, едва заметно улыбнувшись, вложила сигарету в его ладонь, как будто вручала медаль. — Вот и умница, — произнесла с тем самым довольным, издевательским тоном. — Сразу видно: покойнику жить хочется. Евгений усмехнулся уголком губ, вставляя сигарету в рот: — Не жить. Выжить. С вами это не одно и то же. Сергей, закинув руки за голову, усмехнулся: — Главное, Женёк, не задуй её дырой в пузе, а то опять что-нибудь засосёт. — Смейся-смейся, — ответил тот, прикуривая. — Но если в следующий раз кота не станет — я буду знать, кого благодарить. Балерина фыркнула и снова откинулась на диван. В комнате повис лёгкий дым — странное, хрупкое подобие спокойствия среди хаоса. Евгений закурил медленно, с каким-то почти священным вниманием к каждому движению. Он держал сигарету неловко, будто давно забыл, как это делается, но в его пальцах было что-то удивительно бережное, почти трепетное — словно он держал не кусок табака с бумагой, а что-то, напоминающее о жизни. Огонёк зажигалки дрогнул, отражаясь в его чёрных, бездонных глазах. Сигарета зашипела, тонко и хрупко, как будто тоже боялась холода, пропитавшего его насквозь. Первый вдох он сделал неуверенно, будто опасаясь, что лёгкие не примут дым. Но приняли. И даже будто заскрипели от удовольствия, выдохнув тонкую струйку сероватого пара, что тут же растаяла в воздухе. Сергей, сидевший напротив, наблюдал за ним с ухмылкой, скрестив руки на груди. — Смотри на него, как будто рекламирует табак для покойников. Ещё бы музыку траурную включил. — Хочешь, я и тебе пачку найду, — пробормотал Евгений, не глядя на него, выпуская дым сквозь зубы. Голос звучал ровно, но в нём слышалась усталость и какой-то бездонный холод. — На тебя всё равно уже всё записано: цирроз, язва и недовольство жизнью. Сергей отмахнулся. — Так, философ, — сказал он, сменив тон на более бытовой, — а куда её спать отправим? Балерина, развалившись на диване, лениво чесала кота, который довольно мурлыкал у неё на коленях. — "Её" слышу. Спасибо, что не "оно", — язвительно протянула она, не поднимая взгляда. — Может, вы, джентльмены, предложите что-то цивилизованное? Евгений стряхнул пепел в пустую кружку, не спеша отвечать. Дым обвивал его лицо, пряча в полумраке, словно он растворялся в нём. — Явно не тут, — наконец произнёс он. — Пусть на кухне спит. Сергей кивнул, будто соглашаясь, но при этом ухмыльнулся: — Логично. Кот там хоть миску найдёт. А то вдруг захочет ночью перекусить хозяйкой. Балерина медленно подняла голову, смерив обоих ледяным взглядом. — На кухне? — переспросила она, будто не поверив своим ушам. — Где мне спать? На столе? Или вы постелите мне в кастрюле? — Ну, если в кастрюле — то крышку не закрывай, — буркнул Сергей, потянувшись. — А то опять утром кто-нибудь оживёт. Евгений невольно усмехнулся, прикуривая снова — и на этот раз затянулся глубже, чем прежде. Дым потянулся вверх в медленных, вялых извивах, будто время само растянулось. — На столе, на полу, на коте — выбирай, — сказал он ровным голосом. — Главное, не начинай ночью петь или рассказывать, какая ты “тонкая натура”. Мы все через это проходили. Балерина фыркнула, отложила кота и, поднимаясь, бросила: — Тонкая натура вас завтра не накормит. Так что молитесь, чтобы я не ушла. — Молиться? — Евгений усмехнулся, затушив сигарету в чашке. — У меня с этим… плохая история. Она закатила глаза и направилась на кухню, бормоча что-то про "бестактных идиотов". Сергей, глядя ей вслед, тяжело вздохнул и тихо сказал: — Женёк, как думаешь, доживём до утра? — Если повезёт, — ответил Евгений, глядя на медленно тлеющий кончик сигареты. — Если повезёт. *** Утро приехало как тяжёлый танк — медленно, но безжалостно. На улице солнце уже жгло асфальт так, что воздух плавился волнами, и в доме пришлось задернуть всё — занавески, шторы, жалюзи — чтобы хоть как-то спрятаться от этой пекельной лампы. В помещениях было похоже на подвал: полумрак, расплывчатые силуэты мебели и ленивые солнечные полосы, пробивавшиеся только там, где ткань не до конца держала свет. Казалось, само утро сошло с ума и притаилось за занавесками, ожидая, когда от жара у всех начнёт плавиться мозг. Кот тем временем решил внести свой вклад в семейный быт: аккуратно, с утончённой кошачьей презрительностью, он отложил на сандалю Сергея маленький, идеально круглый подарок. Подарок этот обладал устойчивым ароматом «утро после второй бутылки» и выглядел так, будто хотел заявить всему дому: «Я — закон». — ЁПТ ТВОЮ МАТЬ! — взорвался Сергей, вскакивая, как порванный пружиной. Его голос рванул по комнате, и вместе с ним в воздух поднялась иная реальность: Серёга, босой на одном глазу тапка, помятый, с лицом человека, который ещё не успел собраться с мыслями после ночи, и внезапно — герой драмы о фекалиях. Он смачно наступил в «сюрприз», отскочил, зашагал по полу, помахал рукой, как дирижёр, пытаясь отогнать запах, и на минуту превратил кухню в арену пантомимы: он топтался, всовывал ногу в раковину, бренчал тапком, словно пытаясь задать такт судорожному ритуалу очистки. Дэниэль, ещё не до конца проснувшийся, выглянул из-за кресла и с самой искренней вежливостью произнёс: — What happen? Is it… modern art? — и, разглядывая Сергея, всерьёз принял испачканную сандалю за инсталляцию концептуального искусства. Балерина фыркнула, едва прикрыв улыбку, и с демонстративным достоинством заявила: — Говоришь, это мистика? Это судьба, Серёг. Кошачья. И, кстати, знак — будь благодарен, что не на голову. Евгений же, наблюдавший за всем этим с полуприкрытыми глазами, сделал глубокий выдох дыма из прошлой ночи, усмехнулся и, не поднимаясь, сухо заметил: — Ладно, пусть будет начало дня. Ты всегда хотел, чтобы наша жизнь была полна неожиданностей. Пожалуйста — получай в подарок. Сергей, помятый и сердитый, соскоблил сандалю кухонным полотенцем, обрызгал её водой из бутылки, сделал вид, что обида прошла, — и тут же отскочил назад, когда кот, гордо посмотрев на проделку, грациозно перепрыгнул на стол и, как ни в чём не бывало, улёгся у окна, расправив лапы на солнечном полосе, которая, вопреки всему, уже пробилась сквозь шторы. Дом ожил: ругань, смех, запах влажного тряпья и лёгкое, нелепое чувство семьи — такой, какой она бывает только в жаркий день, когда кот решает, что он не только король, но и критик домашнего порядка. — Ещё раз твой кошак устроит такое, выпиздну вас обоих под горящее солнце! — рявкнул Сергей так, что даже занавеска, казалось, дрогнула от его праведного гнева. Он стоял посреди кухни, размахивая мокрым полотенцем, словно знаменем справедливости, а на ноге у него всё ещё красовалась злополучная сандаля — оскорблённая, униженная и слегка воняющая. На столе, вольготно развалившись, сидел виновник торжества — рыжий кот. Тот самый, с невозмутимым выражением морды, которое будто говорило: «Я художник. Я так вижу». Его хвост плавно покачивался из стороны в сторону, как маятник — мерно, спокойно, философски. — No, not the cat! — с ужасом воскликнул Дэниэль, вскочив с дивана, как будто Сергей только что объявил войну миру. — He’s innocent! He’s a baby! — Цыц! — отрезал Сергей, как топором. Голос у него был такой, что если бы рядом стояла посудная лавка, она бы треснула от звуковой волны. В комнате повисло напряжение — тонкое, как паутина на углу потолка. Дэниэль застыл, прижав ладони к груди, будто защищая кота телом, словно тот был не кошка, а святыня. Балерина, сидевшая на диване, хмыкнула, закатила глаза и, не отрываясь от своей миски с кашей, лениво произнесла: — Пф, как нелепо. — Она подняла ложку и указала ею на Сергея, словно давала приговор. — Он просто чувствует дурных людей. — В смысле дурных людей? — возмутился Сергей, хватаясь за сердце, будто Балерина только что выстрелила в него солью. — То есть это я виноват, что кот решил насрать мне в обувь?! — А кто ж ещё, — невозмутимо ответила она, облокачиваясь на спинку дивана. — Животные чувствуют энергетику. Ты, наверное, вчера опять что-то бухал, вот и... аура у тебя — как мусорка после праздников. — Да я… — Сергей осёкся. Он действительно пил. Но это было вчера, а кот — сегодня. — Так, ладно, не путай логику с эзотерикой! — She’s right, — вставил Дэниэль, обнимая кота, который довольно замурлыкал, будто подтверждая диагноз. — Animals know the truth. The cat knows your soul. — Да моя душа сейчас хочет его кастрировать, — процедил Сергей, вытирая ногу о тряпку. — Вместе с его фан-клубом, блядь. Евгений, сидевший в углу с чашкой кофе, наблюдал за этим цирком с лицом философа, у которого наконец есть материал для трактата «О сущности идиотизма в быту». Он пригубил, выдохнул пар и тихо сказал, не поднимая взгляда: — Интересно… кто первый сломается — кот или Серёга. — Я ставлю на кота, — ответила Балерина, — он, в отличие от некоторых, знает, чего хочет. Кот, словно услышав похвалу, медленно повернул голову к Сергею и, глядя прямо в глаза, лениво зевнул. Момент был настолько демонстративным, что даже Дэниэль смущённо кашлянул. Сергей посмотрел на него, потом на кота, потом на всех остальных, шумно выдохнул и сказал с обречённой тоской: — Ладно. Пусть живёт. Но если завтра он опять что-нибудь выкинет — я куплю из него шапку. Летнюю. Кот ответил ему долгим, злобно-мурлыкающим «мррр», отчего у Сергея по спине пробежали мурашки. Видимо, мир уже выбрал, кто в этом доме хозяин. — Лучше бы задумались, что вы жрёте, — сказала Балерина с выражением искреннего ужаса, глядя на консервную банку, словно это был артефакт из лаборатории биологического оружия. — Как вы вообще планировали жить на одних консервах? На столе царила постапокалиптическая идиллия: три открытые банки — тушёнка, килька в томате и какая-то загадочная субстанция с этикеткой «Мясной продукт». Вид у последней был такой, будто её достали не с полки магазина, а с морского дна. Сергей сидел за столом, развалившись на стуле с видом философа, для которого вопрос «как жить» давно решён простым ответом — «главное, чтобы соль была». Он уже успел намять половину банки тушёнки и теперь задумчиво ковырял вилкой, выбирая, что бы ещё закинуть в рот. — С картошечкой самое то, — наконец изрёк он с важностью, словно только что открыл закон сохранения энергии. — Это знать надо. Он прищурился, кивнул на консерву с видом человека, который видел многое и выжил не благодаря, а вопреки. Балерина уставилась на него, как на окаменелость. — С какой картошечкой? — спросила она, медленно, как будто говорила с сумасшедшим. — Я вижу тут только хлеб, консервы и твою изуродованную сковородку. Сергей невозмутимо пожал плечами. — Так это фигура речи, — сказал он, будто оправдывался перед профессором по философии. — Главное — подход. Представь, что есть картошка, и уже вкуснее. Это, между прочим, сила воображения. Евгений, который всё это время молча крутил в руках ложку, поднял глаза: — Ага, сила воображения. Ты бы ещё представил себе ресторан. Может, и котлетка появится. — Было бы неплохо, — буркнул Сергей, — но ресторан, знаешь, без посетителей скучноват. Дэниэль, наблюдавший за сценой с искренним недоумением, не выдержал: — You eat… this? — Он осторожно ткнул в банку с загадочным «мясным продуктом», словно проверял, не оживёт ли она. — Конечно, — гордо ответил Сергей. — Консервы — это святое. Там всё, что нужно для мужика: мясо, соль и ощущение, что жить всё-таки можно. Балерина фыркнула. — И немного ботулизма для остроты ощущений, да? Сергей махнул рукой. — Да ладно тебе, я ещё в девяностые на таких выживал. Мясо — это не главное, главное — верить, что оно там есть. Кот, сидевший под столом, с философским видом наблюдал за происходящим и, кажется, осознал, что еда в этом доме — концептуальная. — Слушай, — сказала Балерина, подперев голову рукой, — ты вообще когда последний раз ел что-то свежее? — В прошлом году яблоко видел, — задумчиво ответил Сергей. — На базаре. Красивое такое. Но дорого. — И ты не купил? — Не-не. Я тогда денег тратил рационально — на водку. Евгений вздохнул и закатил глаза. — Гений выживания, мать твою. — А как иначе, — с гордостью сказал Сергей, беря очередную ложку тушёнки. — Ты думай не о том, что ешь, а о том, что живёшь. Балерина откинулась на спинку дивана, глядя на него с усмешкой: — Ну, если это не философия, то я тогда — святая Мария с котом. Кот, словно подтверждая её слова, громко мяукнул, а Сергей, не растерявшись, показал на него вилкой: — Вот, даже кот согласен. Умный зверь. Наверное, тоже тушёнку любит. — Не сомневаюсь, — буркнул Евгений. — Особенно если выбора нет. — Нет уж, — заявила Балерина, резко отставляя банку с тушёнкой, будто от неё пахло радиоактивным металлом. — Я позвоню в доставку, и ночью принесут нормальные продукты. Её глаза сверкнули с тем же выражением решимости, с каким древние герои шли на битву с чудовищами. Разве что вместо меча — телефон, а вместо чуда — надежда, что где-то там, за пределами этого проклятого дома, ещё существует мир, где есть еда, которая не звенит, когда падает на пол. Сергей откинулся на спинку стула, скрестив руки. — Есть у тебя деньги хотя бы, дамочка? — спросил он с ленивой ухмылкой. — А то доставка нынче — удовольствие не из дешёвых. Балерина даже не удостоила его взглядом. — Достаточно, чтобы ты заткнулся. — Ну посмотрим, — протянул Сергей. — Ага. Я пошла звонить. Она встала, выпрямилась с грацией, которой могла бы позавидовать икона советского балета, и направилась к старому телефону на комоде. Тот выглядел так, будто помнил времена, когда звонки делались через коммутатор, и за каждый разговор надо было приносить жертву. Евгений проводил её взглядом и усмехнулся: — Интересно, чё она собралась заказывать? — Уж точно не тушёнку, — буркнул Сергей, снова ковыряя банку, но уже без особого энтузиазма. — Не отравимся? — спросил Женёк с долей искренней тревоги. Дэниэль, наблюдая за всем этим с выражением радостного туриста в дурдоме, радостно произнёс: — No! Of course no! Сергей хмыкнул, не отрывая взгляда от банки. — Вот и отлично. Пробовать будет Женька. — Ну естественно… — вздохнул Евгений. — Я, как всегда, главный дегустатор опасных идей. В это время Балерина уже что-то быстро тараторила в трубку. — Да, доставка. Что? Нет, это не пранк. Я живая. Ну, относительно. Список продиктовать? Мясо. Настоящее! Картошка. Хлеб. И ни одной грёбаной консервы, ясно? Сергей, услышав это, присвистнул. — Господи, да она реально решила позвонить в рай. — Или в психушку, — добавил Евгений. — Не уверен, что кто-то повезёт еду в дом, где пахнет смертью и тушёнкой. — Пусть только попробуют не привезти, — сказала Балерина, повесив трубку. — Я их сама найду. Кот, сидевший на подоконнике, посмотрел на неё с уважением. Видимо, даже он понял: если эта женщина чего-то хочет — сопротивление бесполезно. — Так что, мужички, ждите. Скоро будет пир. — Пир или отравление, — буркнул Сергей. — Разница небольшая, если честно. — Главное, чтоб не опять килька, — добавил Евгений. Дэниэль хлопнул его по плечу, широко улыбаясь: — Don’t worry! Everything will be fine! Евгений мрачно посмотрел на него. — You said the same thing when you opened the canned meat. And then we drank water and remembered the smell of life. Сергей рассмеялся. — Ну что, ждём гостей. Или курьеров. Иногда это одно и то же. Балерина, гордо поправив юбку, села обратно на диван. — Главное — не ваши консервы. Остальное — переживу. Евгений вздохнул: — Ага. Если только курьер не окажется гостем. Тогда переживём — но не все. Сергей кивнул, доставая сковородку из-под стола, как солдат достаёт старый пистолет. — На всякий случай. Дэниэль, улыбаясь, снова почесал кота. — Maybe he bring fish. — Если только сам не станет рыбой, — буркнул Женёк, и вся компания замолкла, думая, чей стук в дверь прозвучит раньше — доставщика или очередного кошмара.