Проведи со мной жизнь

Жизнь барда нелегка — бесконечные странствия, сон под бескрайним звёздным небом, отсутствие стабильности и бесконечные риски. Но Жирафа такая жизнь устраивает: всё лучше, чем, подобно товарищам из приюта, податься в воры да разбойники. Все вокруг иногда считают его попрошайкой и пьяницей, да и сам Жираф никогда не прочь встрять в драку за свою — да или чего греха таить, чужую тоже — честь. Однако его стилем всё же является кочевой образ жизни да пение в гостевых домах и тавернах под переливы струн лютни. В одном из таких мест он и повстречал Пугода. Второй сын местного аристократа, частенько сбегающий из дома поглядеть на жизнь местных крестьян, откладывал свое жалованье несколько месяцев и рискнул-таки удрать с концами, чтобы начать новую жизнь без строгих рамок этикета и репутации. Он, пусть и одетый в дешёвую одежду, всё равно выделялся своей манерностью и уверенностью что сидя за столом посреди зала, что подойдя после выступлению к Жирафу с расспросами о жизни странника. Раф предоставил ему все за кружкой эля без обиняков: честно обрисовал картину, лишённую налёта романтичности, но у Пугода всё равно загорелись глаза, и бард понял — лучше уж он возьмёт его с собой и проследит за угасающим энтузиазмом, покажет изнеженному юноше, что представляет собой внешний мир и риски странствий, а затем — поможет пристроиться в какой-нибудь приличной деревушке или вовсе вернуться домой. Но Пугод его удивил. Даже в какой-то степени обставил. Он скурпулёзно изучал прихваченные из поместья карты, помогая им выбраться к ближайшей дороге. Своим красноречием привлекал на его выступления прохожих, редактировал тексты песен, а однажды, когда голос барда пропал на несколько дней от осложнений недавней простуды, сам искусно рассказывал захватывающие истории и легенды под аккомпанемент его инструмента. Составлял бюджет, позволяющий им вместе с комфортной жизнью откладывать деньги на непредвиденные ситуации — и никогда не кичился увесистым мешочком золотых монет, точное нахождение которого Раф даже не знал. А в лесах нередко замечал разбойничьи ловушки, хитро выискивая крюки в лесных тропах, и умело орудовал охотничьим ружьём, нередко обеспечивая их упитанной уткой к ужину. Иногда Пугод даже пел — но только наедине с ним, когда их окружали лесные просторы, шелест ветра да полный круг луны. И его голос, приобретающий в мелодии хрипловатые нотки, заворожил его до глубины души. Так что самоуверенные мысли Жирафа о том, что юнец нуждается в его наставничестве, растворились в нарастающем осознании, что это он нуждается в Пугоде. И постепенно превратились в ошеломляющее, всепоглощающее чувство. Чувство, о котором Жираф нередко пел, и теперь осознал в полной мере. Его первый поцелуй Жираф украл на крыше портовой таверны, когда полная луна блестела в морских водах. Пугод тогда растерялся так невообразимо очаровательно, но не разозлился, а напротив — не отрывал от него взгляд своих огромных янтарных глаз, в которых волнами плескалась надежда. И спустя тысячи километров, оставшихся позади, Жираф решил, что настало самое время обозначить ещё точнее, насколько Пугод для него важен и дорог. — Порепетируешь со мной? — просит он в одну из ночей. Костёр перед ними трещит мерно, согревая разморённые после долгого пути и плотного ужина. Пугод хмыкает вопросительно, интересуясь, какую песнь Жираф желает сыграть. — «В танце и в грёзах». Я начну. Баллада о любви, предложение любви и сердца. Они услышали её у какого-то местного балагура не так давно, совсем сырой и незаконченной, выкупили авторские права по дешёвке — Пугод даже заставил его подписать наскоро составленный договор на всякий случай — и с тех пор дописывали, редактировали, улучшали, практически доведя её до совершенства. Пугоду она нравилась своей одновременной простотой и возвышенностью, и он каждый раз радостно хлопал в ладоши, когда они находили улучшенную версию рифмы для проблемных строк. — Я б счастлив бороздить моря, решительно и храбро, — первые же ноты заставляют Пугода зажмуриться от удовольствия, и Раф надеется, что его голос не задрожит от волнения. — И волны жизни оседлать, коль выйдешь за меня. Лицо Пугода, обрамлённое взъерошенными, отросшими уже волосами, блестит румянцем в свете костра. Он смотрит на Жирафа заворожённо, ещё совсем не понимая, что он не просто поёт — он вкладывает в песнь свою душу и помыслы. — На жар и холод несмотря, продолжу своё странство, — продолжает бард чуть смелее, не отрывая от любимого нежный взгляд. Искрящиеся янтари — его главный вдохновитель. — Коль можешь сердце обещать и до конца любить меня. — Мой драгоценный, дорогой, своей ты речью поразил! — присоединяется Пугод задорно, подмешивая в голос нежный флирт. Такому его актёрству Жираф каждый раз поражается. — Но не желаю с неба звёзд — к объятьям меня приучил. — Я б мир сложил к твоим ногам и спел десятки серенад, — возражает его строчкам Раф чуть жалобно, вторя растерянному, пылкому герою. — И никакой драчливый хам тебя б не смел обидеть впряд! — Подаренный тобою мир, и песен слог высокий — пыль. — линия Пугода сильна и уверенна, тот смотрит в его глаза решительно. Так, что Жираф чувствует его намерения и непреклонность. — Мою ладонь своей сожми и знай, что мне, назло всем, мил! Под струнные переливы и мягкие «ла-ла-ла» в такт проигрышу Жираф не может не задыхаться от восторга. Этот человек только что неосознанно признался, заглядывая ему в душу, что Жираф ему важен и нужен, и что он не променяет его любовь и близость, его присутствие рядом ни на какие земные блага, ни на какие ценности и подкупы. Сердце сжалось в сладкой истоме, в изумлении, в благодарности. И ни единого сомнения в душе не осталось. — Наш танец, грёзы, жар руки — смесь нежности и страсти! — поют они вдвоём, и гармоничный унисон приводит в неописуемый трепет, — Твой смех со мной, как звон струны, и в горести, и в счастье! Этот трепет люди, кажется, называют счастьем. — Я б счастлив бороздить моря, решительно и храбро, и волны жизни оседлать… Пугод щурится счастливо, подпевая, и Жираф наклоняется к нему чуть ближе, давая им закончить вместе лишь половину заключительной строчки. Тот чуть удивлённо стихает, не понимая причину вдруг умолкшей лютни, когда Раф осторожно опускается на одно колено, завершая песнь сам: — Коль выйдешь за меня… Янтарные глаза шокировано распахиваются. Пугод ошарашенно прикрывает рот ладонью, осознавая, что вся спетая им песня была не просто репетицией. — Ты выйдешь за меня?.. Мягкая, неуверенная улыбка Жирафа, чуть дрогнувший всё же голос, полные искренней любви изумруды… Пугод, переполненный чувствами, обхватывает жирафье лицо руками и целует его пылко, безмолвно подтверждая всё. Свою признательность, преданность, нежность. И безграничную любовь. Этой песней они составили друг для друга свадебные клятвы.